Шрифт:
Распарывая море, хищники с ревом удалялись на юго-восток, а следом за ними, перескакивая с волны на волну, лихо неслись «Смелый» и «Соболь».
— Не туда смотришь! — крикнул Туторов. — Вот они!
Над моей головой точно разорвали парусину.
Тройка краснокрылых машин вырвалась из-за сопки и, рыча, кинулась в море.
И снова гром над синей притихшей водой. Сабельный блеск пропеллеров. Знакомое замирающее гудение не то снаряда, не то басовой струны.
Шесть истребителей гнали хищников от ворог Авачинской бухты на восток! К черту! В море!
На палубе «Осака-Мару» стало тихо, как осенью в поле. Пятьсот человек стояли, задрав головы, и слушали сердитое гуденье машин. Оно звучало сейчас как напутственное слово бегущим эсминцам. Краболов повернул в ворота Авачинской губы. Бухта с опрокинутым вниз конусом сопки Вилючинской и розовыми клиньями парусов казалась большим горным озером.
Мы обернулись, чтобы в последний раз взглянуть на эсминцы. Они шли очень быстро, так быстро, что вода летела каскадами через палубу.
Вероятно, это были корабли высокого класса.
1938
Очерки
Северная несрочная
В сумерках проходим острова Ребун и Рисири.
Медленно текут пузыристые волны вдоль бортов.
Прошли льды. Уже играет первая сельдь. Вот-вот хлынут чавыча, горбуша, нярка. На охотских рыбалках давно ищут на горизонте наш дым. А «Хиэйдзан-Мару», вдавленный в воду по самую марку, дымит, не спеша разглаживает воду — грязный железный утюг в шесть тысяч тонн детвейта [122] .
122
Детвейт — водоизмещение.
Он верен договору: девять миль в час, двести шестнадцать в сутки. Девять дней от Владивостока до Ямска, «Северная несрочная» — линия Совторгфлота.
Грузный, как Собакевич, заведующий ямскими рыбалками каждый день на чудовищном жаргоне спрашивает японца-капитана:
— Аната, ваша скоро вези Ямск. Ваша худана работай.
И капитан, моложавый, болезненно тощий — мумия с блестящими глазами, зябко кутаясь в кимоно, любезно отвечает:
— Бухтеярофф-сан… Скоси мо вакаримасен…
Бухтеяров настораживается. Старший, партизан Амура, он до сих пор видит в каждом японце интервента. Положив на стол красные, словно у краба, лапы, он осведомляется:
— Это он про что? Вакаримасен? В двадцатом году забрали они у нас двух заложников, а наши офицеры ихнего с саней сняли. Решили сменяться. Подослали парня… Батальонный тоже такой треской смотрит. По плечу хлопает, гогочет… Вакаримасен… А потом прикрутили парня к стволу в тайге, под носом колбасу повесили — подыхай, падаль…
Безразлично улыбнувшись, капитан идет на мостик. Ночь. Бьют склянки, но северное небо светло. На веревке гудка повис всем корпусом с ребенка ростом двадцатилетний практикант-студент.
Снова нас с мачтами накрывает глухой туман…
«Хиэйдзан» забит вплотную. В его трюмах, душных, глубоких, как шахты, — грузы шести рыбалок. Они лежат слоями: сначала азовская соль, затем двутавровые балки, рыбная тара, ставные невода, квашеная редька японских рыбаков, консервы, костюмы — премии ударникам, и на палубе, опутанные тросами, мерно чокаются бочки бензина.
Над грузами же, на нарах твиндеков [123] в карболовом запахе и табачном дыму — рыбаки. Шестьсот русских, двести японцев с Хоккайдо томятся, играют в карты, домино, рассказывают, поют или спят плотными рядами на нарах. Японцы еще вяжут фуфайки — короткие, толщиной в палец, с красными поперечными полосами.
Половина наших сезонников рыбачит впервые. Население парохода сразу не определить. Твиндек — что кусок вокзальной площади, перенесенный на пароход. Много молодых, крепких ребят, медлительных, спокойных, как волы, на которых они недавно пахали. Они еще с любопытством рассматривают друг друга, неузнаваемые в непривычных резиновых сапогах до паха, лимонных зюйдвестках и широких штанах. Среди молодняка островками бородачи — отцы по возрасту. Они тоже переквалифицируются из землеробов в рыбаков.
123
Твиндек — межпалубное пространство на судне, где находятся грузовые помещения, каюты и т. д.
Молодежь осваивается быстро. Она уже перестала бросать окурки в бункерные ямы, не щупает лебедок и даже привыкает к томящему раскачиванью на мертвой зыби.
Рыбаки постарше еще не оторвались от материка, жадно щупают глазами землю на горизонте и норовят не просыпаться, только чтобы не видеть форштевня, падающего в волны, как в пропасть.
Один, сухой, чернобородый, с пристальными глазами фанатика, хлыстовец с виду, сказал размеренно, точно доставая рукой из бороды застрявшие короткие словечки: