Гадальщик вскоре ушел, оставив после себя запах табака и заношенного белья. Но мнительность господина Ямадзаки не уменьшилась. Не желая расстаться с Умэко, он стал обращаться с ней как с прислугой. Замечания его, раньше имевшие характер нотаций, приняли нестерпимо ядовитый оттенок. Он перестал брать с собою Умэко на праздничные прогулки и запретил приглашать в дом аптекаршу.

Каждая мелочь приводила его в раздражение и увеличивала подозрительность. Ему стало казаться, что у Умэко косые глаза и дурно пахнет изо рта. Он стал настолько груб, что не постеснялся однажды привести в дом уличную девку, и притом европеянку. Господин Ямадзаки был навеселе и не заметил, что у Умэко трясутся губы. Он тотчас услал госпожу Сливу за фруктами, а сам опустился на колени, чтобы снять со своей случайной знакомой намокшие туфли.

Шел сильный теплый дождь. Магазин напротив их дома уже был закрыт, и Умэко была вынуждена ехать за мандаринами в бешено быстром, пустом трамвае.

Когда она вернулась домой, учитель сидел возле хибати с утомленным и сытым видом, а его случайная знакомая перелистывала женский журнал. Они держались так, как будто ничего не произошло. И этой рыжей твари с большим напудренным носом, развязной и шумной, госпожа Слива вынуждена была согревать чай.

Уши ее горели, когда, стараясь не смотреть на соперницу, она ставила на скользкий поднос две чашки.

Она чувствовала себя глубоко оскорбленной. Пусть хиноэ-ума, но ведь жена… все-таки жена.

Чашка так прыгала в ее руках, что это заметил даже сам Ямадзаки.

— У тебя дрожат руки, — сказал учитель с неприятной усмешкой. — Неужели так холодно?

Господин Ямадзаки продолжал учительствовать и создавать каллиграфические картины, так восхищавшие знатоков.

Между тем императорские войска победоносно продвигались вперед. Приближалась осень 1933 года. Все чаще и чаще маршировали через город воинственные и старательные солдаты новых полков. В порту спешно грузили на пароходы горные орудия, рельсы, прессованное сено, ящики с динамитом, лимоны, гидропланы, термосы, презервативы — все, что могло понадобиться молодой империи на первых шагах. Обратно привозили бобы, жмых, солдатские письма и урны.

На площади у вокзала поставили известный теперь всем памятник трем солдатам. Книжные витрины пестрели обложками военных романов, и молодые офицеры, чувствовавшие возросшую силу армии, стали особенно заносчивы.

Каждый день господин Ямадзаки с восторгом читал о подвигах солдат и резервистов, которых размещали в старых глиняных крепостях. Особенно волновало и радовало учителя стремительное наступление полковника Сакураи. Он выучил наизусть и часто повторял любимую фразу бравого полковника, сказанную в порыве гнева одному дипломату: «Спрячьте кисти, мы напишем историю пулеметами!»

Это энергичное выражение казалось Ямадзаки воплощением духа армии, почти что программой.

Все это постепенно привело его к заключению, что место истинного патриота сейчас только в Маньчжурии, куда усердно звали вербовочные объявления.

Однажды за обедом, шумно втягивая лапшу, Ямадзаки сказал:

— Вчера я подал заявление командованию дивизии. Возможна поездка в Мукден.

А через месяц Умэко провожала учителя. В двух парах теплого белья, шинели и обмотках он чувствовал себя превосходно. Большой плоский термос, надетый на ремне через плечо, придавал господину Ямадзаки вид бравого пехотинца.

Весь пароход, отправлявшийся на юг, был набит резервистами. Их фуражки и фетровые шляпы, украшенные цветами, торчали над высокими бортами, выглядывали из иллюминаторов и люков. Здесь были начинающие негоцианты, музыканты, операторы, шпики, проститутки, дантисты, биржевые маклеры, актеры, фабриканты газированной воды, канцеляристы, монахи и переселенцы-крестьяне.

Последние держались особняком, расположившись в трюмах, рядом с бочками квашеной редьки. Здесь они вязали свои толстые фуфайки, спали рядами и пели песни, бесконечные, как волна, что бежит вдоль побережья.

Все это пестрое население двигалось вслед за армией, чтобы окончательно закрепить победы и доказать миру незыблемость повой монархии.

Впрочем, госпожа Слива не успела оценить всей внушительности зрелища пятисот маньчжурских колумбов, отправлявшихся под охраной полуроты стрелков.

Раздался гудок, и господин Ямадзаки взобрался на борт.

Последними словами учителя, которые расслышала опечаленная Умэко, были:

— Не забудь взять из чистки мою серую шляпу-у…

Она возвратилась домой, унося в ушах удаляющийся протяжный голос учителя:

— …мою серую шляпу-у…

Через пять месяцев Ямадзаки был убит, и комендант укрепленного участка в высокопарных выражениях известил о доблестной смерти «одного из достойнейших». Сообщалось также, что господин учитель был убит в поле, геройски защищаясь от банды хунхузов.

На самом деле все произошло много проще.

Выслав вперед сторожевое охранение, отряд резервистов следовал к монастырю, где находился штаб батальона. Кони медленно двигались по звонкой тропе, среди невысоких, сильных сосен.