Де Гизы поспешили ко двору.

Королева Наварры умерла. Одним врагом стало меньше. Возможно, королева-мать, проявляя расположение к гугенотам, вела свою очередную коварную игру.

Марго наблюдала за тем, как Гизы въехали во двор; возглавлявший кавалькаду Генрих за время своего отсутствия похорошел еще сильнее.

Она устала сопротивляться. Скоро ее отдадут этому наваррскому дикарю. Она представила, как он ласкает ее своими грубыми руками, и тоска по Генриху де Гизу стала невыносимой.

Она встретила его как бы случайно в одном из тускло освещенных коридоров возле ее покоев.

Он остановился и посмотрел на девушку. Она попыталась отвернуться, но он быстро шагнул вперед и схватил ее; Марго внезапно вспомнила жар их поцелуев.

— Марго, — прошептал он нежным голосом, дрогнувшим от волнения.

— Генрих… меня выдают замуж… за Наваррца.

— Знаю, моя любимая, моя дорогая.

— Я не соглашусь, — всхлипнула она. — Я ненавижу его.

Он попытался утешить Марго.

— Моя дорогая, я так скучал по тебе! Желал тебя! Зачем мы мучаем друг друга?

Она покачала головой.

— Глупая гордость… — продолжил он. — Мы боремся с нашими чувствами. Марго, давай брать от жизни то, что можно. Что осталось нам.

Их обоих охватили воспоминания. Он принялся ласкать ее тело, полное желания.

— У меня никогда не было такой девушки, как ты, Марго.

— А у меня есть только ты.

— Ты помнишь ту маленькую комнату, где мы были вдвоем? Мы отправимся туда… сегодня ночью. Будем встречаться там ежедневно.

— До свадьбы еще несколько месяцев, — сказала Марго. — Кто знает, возможно, она не состоится вообще. Вдруг вспыхнет восстание, ты станешь королем и женишься на мне… как мы планировали. Ты будешь всемогущим монархом, и ничто не сможет помешать нам.

Он закрыл ей рот своими губами. У луврских стен имелись уши.

— Сегодня ночью? — повторил Генрих.

— В полночь.

— Я буду ждать… с нетерпением.

— Я тоже.

— А теперь иди, моя дорогая. Нас не должны видеть. Мы будем умнее, чем прежде.

Еще один долгий поцелуй, одно страстное объятие, и Гиз отправился в свои покои. Счастливейшая женщина Франции, которая совсем недавно была так грустна, радостно зашагала к себе.

В Лувре возникло напряжение. Катрин внезапно поняла, какой властью над ее сыном Карлом обладал Колиньи. Она забыла о том, что он, столь податливый в ее руках, легко поддастся влиянию других людей.

Карл, окруженный придворными, обратился к матери. Его глаза сверкали, рот подергивался.

— Смерть королевы Наваррской обросла недобрыми слухами. Говорят, что она стала жертвой преступления. Я приказываю произвести вскрытие и установить причину смерти.

Катрин почувствовала, что она холодеет. Глаза сына были злыми. Внезапно испугавшись, она поняла, что он, как и шепчущиеся женщины на улице, считает ее убийцей Жанны Наваррской. Это само по себе не было неожиданным; однако невероятно то, что он, разделяя эти подозрения, потребовал произвести вскрытие. Неужели он хотел обвинить мать, единственного человека, который, как она считала, умел управлять им? Катрин перехитрили, и сделал это великий, добрый Гаспар де Колиньи. Он тихо подкрался со своей религией и праведностью и завладел слабой душой короля. Колиньи хотел вскрытия, и король уступил ему вопреки воле матери.

Она посмотрела на несчастное слабое лицо с налившимися кровью глазами и губами, покрытыми пеной. Ее голос прозвучал холодно, бесстрастно. Она полностью доверяла Рене; все будет хорошо, если он обещал это.

— Мой сын, если ты хочешь, чтобы вскрытие состоялось, пусть будет по-твоему. На мой взгляд, королева умерла естественной смертью. Она была слаба здоровьем, много страдала; тяжелое путешествие ко двору и усилия, связанные с подготовкой бракосочетания, исчерпали ее силы.

— Тем не менее, — закричал король, — я приказываю обследовать тело королевы Наварры.

Ему исполнился двадцать один год, он стал мужчиной. Ее ошибка заключалась в том, что она до сих пор считала его мальчиком с неустойчивой психикой.

Доктора уединились: среди них находились личные врачи Катрин, короля и Жанны. Результат обследования должны были объявить с минуты на минуту. Если Рене сплоховал, подумала Катрин, он погибнет; останется лишь слух, связанный с именем королевы-матери. Ее уже ненавидели. Какое ей до этого дело? Пусть они ненавидят ее сколько угодно, это не помешает ей править Францией.