Сощурив устремленные на толпу ущельцев глаза, халифа благоговейно коснулся своей бороды и умолк…

Даже приверженцы Установленного, опустив головы, хранили молчание.

— Отвечайте! — блеснув маленькими глазками, повторил халифа.

Никто, однако, не решался нарушить молчание. Исоф исподлобья взглянул на рассыпанное перед лошадиными мордами зерно, на ковры, украшающие палатку, на требуху возле мельницы и шумно, протяжно вздохнул…

— Ты хочешь что-то сказать? — быстро обратился к нему халифа. — Как твое имя, мужчина?

— Зачем тебе мое имя? Ничего не хочу сказать!

— Разве тебе сказать нечего? — вызывающе произнес халифа. — Разве ты не считаешь великим для себя счастьем отдать половину твоих богатств носителю живой души бога?

— Нет у меня богатств, — проговорил Исоф, — воины истины уже взяли моих овец.

— Разве ты не сам отдал их на угощение хана?

— Взяли! — упрямо ответил Исоф. — Ковер тоже взяли, вот — висит на палатке. Посуду взяли. Больше нет ничего…

— Скажи, — вкрадчиво произнес халифа, — у тебя жена есть?

Исоф понял, к чему клонится вопрос, и промолчал. Халифа наклонился к купцу, Мирзо-Хур что-то прошептал, и халифа, кивнув головой, продолжал:

— Ты молчишь? Вижу я — след греховного облака еще на твоей душе! Ничего, я скажу сам. Разве твоя жена Саух-Богор — не богатство твое? Скажи, Исоф, где твоя жена?

— Не знаю, достойный! — помрачнел Исоф. — Я верен Установленному, и жена моя тоже верна. Но сегодня ночью она убежала в горы. Когда воины истины пришли и было темно, не знала она, кто пришел, испугалась, убежала…

Халифа очень тихо спросил риссалядара:

— Разве кто-нибудь убежал?

— Врут они, достойный! — скрыв злобу зевком, так же тихо ответил риссалядар; ему не хотелось признаться, что «воины истины» отказались взбираться за беглецами по склону осыпи.

— Хорошо! — объявил халифа. — С тобой, Исоф, мы еще поговорим после… Я вижу — другие молчат, я знаю, когда радость приходит, комок в горле бывает от радости, сразу трудно найти слова… Сегодня вечером вы, верные, начнете носить свои приношения сюда… Да благословит вас покровитель! С вами хочет поговорить почтенный купец Мирзо-Хур.

Все было понятно и так. И ущельцы продолжали молчать, когда, водя по бумаге пальцем, Мирзо-Хур занялся перечислением всех накопленных сиатангцами долгов: называя ущельцев по именам, он долго читал длинный список, в котором были отмечены каждая горсть тутовых ягод, щепотки сухих растительных красок, иголка, каждая мелочь… И чем дальше читал он, тем безразличней становились лица ущельцев: чтоб отдать халифа и купцу все, что они требовали, факиру не хватило бы труда целой жизни…

Но когда после купца, встав во весь рост, заговорил судья Науруз-бек и объявил, что, по закону верных, должники и растратчики своего имущества должны продать дочерей и жен, — глухой ропот поднялся в толпе ущельцев «Нет такого закона!» — закричали они. — Давно уже нет!»

Женский вопль: «Воры! Грабители!» — прозвучал пронзительно и дерзко. Выбежав на середину двора, Рыбья Кость подскочила к купцу и, разрывая на своей груди рубаху, в ярости прокричала:

— Продавай меня! Бей меня! Убивай меня! Где мой Карашир? Где Ниссо? Где Мариам? Смерть вам и проклятье на вас, черные псы!

И Рыбья Кость вцепилась в черную бороду купца. Риссалядар поднял руку, и несколько басмачей кинулись к Рыбьей Кости. Она увертывалась, но не отпускала бороды Мирзо-Хура. Басмачи оторвали Рыбью Кость от купца, но она, отбиваясь, плевала им в лица. Ее наотмашь хлестнули по плечам плетью. Она упала. Выворачивая ей руки, орава басмачей потащила ее через двор. Толпа ущельцев ринулась вслед, но, увидев стволы поднятых винтовок, смешалась, отхлынула, медленно отступив, застыла у крепостной стены.

— Отойдите! — в наступившей тишине произнес Азиз-хон, и басмачи, неохотно опустив винтовки, отошли на прежнее место.

— Вот падаль! — сдавленным голосом сказал Науруз-бек, указывая на брошенную к подножью башни и уже связанную Рыбью Кость. — Вот зараза мерзости! Кто не знает ее, кто не знает преступного мужа ее, Карашира? Таких, как она, мы будем судить, да не осквернится ваш взор, достойные, Науруз-бек поклонился свите Азиз-хона, — созерцанием неверной! Время начинать суд!

Азиз-хон сделал короткий жест. Науруз-бек поспешил к нему и, склонившись, выслушал тихие приказания. Азиз-хон кивнул риссалядару, и тот вывел два десятка «воинов истины». Они окружили толпу сиатангцев, взяли ружья на изготовку.

Науруз-бек вернулся на середину двора. Сел рядом с халифа. Мирзо-Хур, потирая сильно потрепанную бороду, прошел по двору, со вздохом опустился за спиною Бобо-Калона.

Дверь башни раскрылась, басмачи вывели Мариам и Ниссо. Руки их были связаны за спиной. Два басмача держали Ниссо за локти, третий шел сзади, касаясь ее спины лезвием кривой сабли. Так же вели и Мариам. Бледные, в изорванных платьях, девушки жмурились от яркого света. Мариам с трудом передвигала ноги. Ниссо шла, вскинув голову, ступая по земле с такой удивительной легкостью, будто не затекшие ноги, а одна лишь воля несла ее вперед. Маленький значок с портретом Ленина блестел на ее груди.