Шрифт:
Кендыри долго рассказывал историю одного из своих похождений, похвалялся красотой хорасанки.
— Но и эта неплоха тоже. Как первая луна, самый расцвет!
— Почему же ты в дом не вошел?
Кендыри оскалил зубы в сдержанной, холодной улыбке.
— Дело, Мирзо, прежде всего! И разве хороший охотник стреляет издалека? Ничего, время придет, купец. Открой дверь немножко, платье ее посмотрим.
Мирзо-Хур толчком руки приоткрыл створку двери. Яркий луч упал на платье Ниссо. Разложив мокрые лохмотья на коленях, купец вглядывался в узор ткани.
— Это не Яхбар. Это Гармит, — сказал он. — Ты помнишь купца Мухибулло?
Кендыри прищурил глаза.
— За четвертым перевалом живет? У озера?
— Так… Еще, может быть, у Самандар-бека куплено. Но этот узор гармитский. Его делают только в трех селениях: в Дильшурча, в Наубадане, в Джуме. Там есть старухи, знают его. В других селениях забыли. Видишь: красная нитка с желтой, знаешь этот цветок? Хаспрох это, вырос из пота Аллаха. Зеленый этот — поперек ему — что? Э, Кендыри, скажи — что? Все-таки ты меньше моего знаешь. Никто не знает теперь, я знаю. «Об-и-себзи» называется этот цветок. Когда зеленое знамя ислама вступило в Лиловые Горы, шел кровавый дождь. Это воины доблестных войск Властительного Повелителя истребляли неверных огнепоклонников. Слава Аллаху, всех истребили, и там, где прошло зеленое знамя ислама, вырос зеленый цветок, — старые люди так говорят. Этот цветок здесь и вышит. Надо узнать, кто из Яхбара в эти три селения ходил. А вот это, смотри…
Тяжелый и неповоротливый Мирзо-Хур, сидя на ковре, толстыми, мясистыми пальцами, украшенными перстнями, перебирал одежду Ниссо. Увлекшись, он разобрал значение всего узора, обрамлявшего ворот рубахи. Потом небрежно швырнул ее на колени Кендыри.
— Пойдешь?
— Пойду, — сухо ответил Кендыри.
— К риссалядару сначала зайди и к Арбоб-Касиму… К Азиз-хону еще зайди, у них уши острые, может быть, раньше узнаешь, у кого пропала жена или дочь… А если не узнаешь, благословен путь твой да будет, иди в Гармит… Если найдешь хозяина, скажи: дорогое дело, но можно вернуть…
— Ты объяснишь тут: я за товарами ушел, — думая о чем-то своем, небрежно произнес Кендыри и, свернув платье Ниссо, вышел через заднюю дверь во двор.
5
Мирзо-Хур, отвалив большой камень, распахнул настежь двери лавки. На траве под тутовым деревом сидел оборванный Карашир. И хотя это только Карашир, не имеющий даже халата, самый бедный, самый захудалый факир, на котором едва держатся лохмотья грязной овчины, Мирзо-Хур с удовлетворением щурит глаза. Ведь Карашир — один из тех, кто работает у Шо-Пира, кто признал новую власть, повинуется каждому слову Бахтиора, нарушает Установленное, открыто смеется над ним… И если Карашир сидит здесь, покорный и терпеливый, значит, он, вероятно, долго боролся с собой и сюда его привела та слабость, о которой хорошо знает Мирзо-Хур… Конечно, он пришел просить опиума, и надо ему опиум дать, но сначала поговорить с ним…
Мирзо-Хур располагается посередине ковра. Карашир молчит. Может быть, он стесняется заговорить первым? А вдруг так и не заговорит, встанет, уйдет?
— Наверно, ко мне пришел, сел под моим деревом? — не вытерпев, с нарочитой грубостью говорит Мирзо-Хур.
— К тебе. Говорить пришел! — не вставая и не кланяясь, отвечает Карашир, сидя в той же позе, что и купец.
— Значит, благодарение покровителю, хочешь сказать: привет?
— Пожалуй, скажу: привет! — отвечает Карашир. — У тебя мука есть?
«Ах, вот как, мука! — с неудовольствием думает купец. — Это дело другое: значит, от советской власти муки не дождался. Но от меня тоже ее не получит!»
Опыт, однако, приучил Мирзо-Хура никогда не отвечать на вопрос сразу. И, испытующе взглянув на насупленного Карашира, он медленно произносит:
— Зачем через траву кричать будем? Иди, Карашир, сюда. Есть ковер для хорошего разговора.
Карашир неохотно проходит в лавку, — присаживается на ковер, глядит на купца надменно и важно, будто проситель не он, а купец. Молчит.
— Та-ак! — произносит купец. — Теперь разговор пойдет. Скажи, Карашир, зачем тебе мука?
— Урожай еще не собрал. Детей много. Полмешка муки дашь, соберу урожай, целый мешок отдам.
— Мешок мало. Три мешка дашь! — грубо заявляет купец и насмешливо глядит Караширу в глаза.
Карашир, уязвленный этим взглядом, отвечает резко:
— Большую пользу себе делаешь? Корыстно нажиться хочешь?
— Всякий человек делает себе пользу.
— Не всякий бесчестно.
— Честность — для маленьких. Для больших — нет честности, иначе не было бы больших людей.
— Есть и большие люди четные! — Карашир вызывающе глядит на Мирзо-Хура.
— Кто же? — купец язвителен, потому что уже знает ответ. — может быть, ты хочешь сказать — твой Шо-Пир?
— Что можешь плохого сказать о нем?
— Ха! Чужую женщину взял!
— Не знаю я этого… — Карашир небрежно почесывает голое колено.
Самоуверенность Карашира раздражает купца. Не такого он ждал разговора.
— Ты не знаешь — все знают. Тебя заставляет работать, обещает блага в этом мире… Когда ты есть захотел, ко мне посылает: «Бери у купца»! Честность!