Девушка, которую актриса назвала Ланассой, навешала на себя столько украшений, что была похожа на ходячую витрину ювелира. Ее лицо под белилами было белее мрамора стен залы, а разрумяненные щеки — краснее ее огромных рубинов. Ее наряд мог поспорить тяжестью с полным боевым костюмом самого консула, но это, однако, не стесняло дочь богатого ростовщика из греков; она пила, ела и смеялась больше всех гостей актрисы, ни мало не заботясь о том, что ее костюм, прическа и раскраска лица были совершенно безвкусны и скорее безобразили, нежели украшали ее, вызывая всеобщие насмешки.

Глупая ветреница ценила только два достоинства в людях — богатство и знатность; второе даже больше, потому что первым сама обладала, а последнее было ее заветною мечтою, неосуществимою, потому что ни один патриций или плебей Рима не мог безнаказанно жениться на ней.

Ланасса захохотала вместо ответа на слова актрисы и с презреньем осмотрела ее костюм.

— Разве на мне так много надето? — спросила она затем.

— Так много, душа моя, что подобное вооружение ручается тебе за победу во всяком поединке на поле любви и красоты, — ответила Росция с любезною улыбкой, скрывшей всякую тень иронии ее слов. — Все мое ношу с собою, — прибавила она.

— О нет, Росция! — возразила гречанка, обидевшись, — разве ты полагаешь, что у моего отца так мало украшений для его дочерей?

— Я знаю, что каждая из дочерей Клеовула имеет по пяти таких костюмов.

— По пяти! — презрительно усмехнулась гречанка с умыслом громко, чтобы слышали все близ сидящие, — по двадцати пяти, Росция.

Актриса вздохнула при таком хвастовстве глупой ростовщицы, могшей иметь множество, хоть целую тысячу, уборов, заложенных ей должниками. Ей ответил совершенно такой же, и насмешливый и грустный, вздох, вырвавшийся из груди юноши, сидевшего подле Ланассы.

— Мечтатель! — усмехнулась Росция, ласково дотронувшись до плеча его. — Приходи к развалинам, — шепнула она так искусно, что никто не мог этого расслышать, кроме того, к кому относилось.

На одном из просторных лож расположились полулежа две молодые красивые женщины. Это были — Семпрония, посыпавшая свои роскошные белокурые волосы золотою пудрой, отчего они сияли, точно металлические, и ее подруга Преция, пересыпавшая свою черную шевелюру желтым благовонным порошком из цветов тюльпана, что вовсе к ней не шло, сделав в ее волосах нечто вроде проседи.

Увидя подходящую Росцию, подруги прервали свою беседу.

— Изида… скоро… — сказала Семпрония.

Вот все, что удалось подслушать любопытной актрисе; этого было не много, но Росция не забыла этих слов, заметив смущение обеих красавиц.

— После… в саду… — шепнула Преция.

Актриса не обеспокоила их своею беседой и ушла прочь, ласково сказав:

— Кушайте, мои дорогие, кушайте!

Кай Цетег, Лентул Сура, Курий, молодой Афраний и много других гостей бесцеремонно шутили и пили, переходя с места на место, нисколько не стесняясь присутствием Цезаря и Цицерона, а напротив, гордясь честью делить с этими знаменитостями Рима угощение и любезность Росции.

Подле Курия сидела молоденькая патрицианка, одетая в легкое модное платье из голубого газа с продернутыми серебряными нитями, походившими на струйки воды. Ее волосы были украшены белыми гиацинтами и мелким жемчугом.

Фульвия походила на какое-то неземное, эфирное существо, случайно залетевшее в эту шумную среду смертных, которые, без сомнения, не могут ни понять, ни оценить ее нежную душу, сорвут грубою рукою этот чистый цветок и затопчут грязными подошвами, бросив его на дороге без сожаления.

Фульвия и Курий улыбались друг другу так нежно и весело, что всякий, глядя на них, мог безошибочно решить, что эта чета соединена первыми днями первой любви — чистой, доверчивой и стыдливой. Для них весь мир был в этом чувстве; забыв о прошлом, не тревожась о будущем, порхали они, как мотыльки, от удовольствия к удовольствию. Сколько стоит фунт или локоть материи их одежды, сколько стоит квартира, посуда, дрова — такие вопросы еще ни разу не возникли в розовых грезах влюбленных.

— Я слышал, Марк Туллий, что диктатор намерен сложить свое звание, — сказал Цезарь Цицерону.

— Я ничего об этом не слышал и тебе не советую слушать подобные сплетни о нашем божественном Сулле, — возразил оратор, покосившись несколько робко на Цетега и Лентула, как бы говоря Цезарю: — Не болтай этого при них — донесут.

— Они заняты женщинами, — шепнул Цезарь.

— А я слышал, что ты отправляешься на восток, Кай Юлий, — сказал Цицерон, переменяя разговор.

— Может быть, но это еще не решено — на восток или в Гельвецию… Семпроний Тудитан хлопочет о месте претора дальней Испании; жаль, если он увезет дочь с собою!..