Юлий Цезарь вздохнул.

— Этот вздох ты подарил, без сомнения, божественной Люцилле, — шутливо заметил Цицерон.

— Ее лучистые очи, хорошо знаю, проникли и в твое красноречивое сердце.

— Увы! Все мое красноречие не подействовало на эту мраморную богиню. Она осмеяла каждое мое слово хуже, чем ты в сенате.

— Да, скорее покоришь целое царство, нежели эту одну девушку!.. ей только 18 лет, а ее сила ума и воли подобна какому-то орлу, парящему выше облаков; твердость характера точно неприступный гранитный утес; она не поддается ни лести, ни дарам, ни угрозам… но недолго ей бороться со мною! Сулла сказал, что я стою десяти Мариев… неужели я не стою одной Люциллы?!. нет, нет, она будет моею, по желанию или насильно — это мне все равно.

— Ее отец…

— Будь он сам диктатор, я не побоялся бы его. Обладать Люциллой или умереть!.. она поклонница мрачного культа пессинунтской Матуты, но ей, говорят, это уже надоело, потому что все быстро надоедает. Когда она, по своей привычке, опять начнет тосковать и искать Бога, ее завлекут в храм Изиды, а там… выпей, Марк Туллий, со мною, сделаем возлияние в честь этой египетской богини за мои успехи в любви!

Веселый Цезарь, забывший все на свете в доме Росции, забыл и то, что его собеседник и хозяйка, стоявшая позади его ложа с новою амфорой родосского вина, — самые близкие люди отца Люциллы.

Цицерон не обратил особенного внимания на восторженные речи смелого юноши, он был уверен, что завлечь куда бы то ни было дочь Семпрония — дело невозможное, как по неусыпному надзору за нею людей, приставленных к красавице ее отцом, так и по самому ее характеру, не способному ни к каким увлечениям, не имевшему ни одной слабой струны, кроме богоискания, а душе, изведавшей все теории философии и все их одну за другою отвергнувшей, культ Изиды не мог понравиться.

Выслушав рассеянно, оратор сейчас же забыл об этом.

Росция вздрогнула, но затем ни один мускул ее прекрасного лица не выдал той бури, которая забушевала в ее сердце; она шутливо сказала обоим своим гостям:

— Выпейте лучше за здоровье ваших верных жен, которые теперь в сладких грезах сна воображают, что и вы спокойно спите и видите во сне сенатские прения.

— Не думаю, чтоб наши верные жены теперь спали, — усмехнулся Цезарь, — обе, вероятно, проводят где-нибудь ночь не скучнее, чем мы у тебя, прекрасная Росция.

— Если твоя Корнелия такова, — возразил Цицерон, — то это не относится и к моей Теренции, потому что она…

— Полно, полно, — перебил Цезарь, — поверь, Марк Туллий, что в большинстве случаев — каков муж, такова и жена. Я сам прежде воображал мою Корнелию строгой матроной старого закала, но…

— Разочаровался? — спросила Росция.

— Я был раз на таком же ужине у твоей соперницы Демофилы; много было там красавиц; я увлекся одною; она сначала была холодна, но потом сделалась ко мне благосклоннее. Вообразите мое удивление! всмотревшись внимательно в ее лицо, измененное рыжим германским париком, я среди самых жарких речей любви узнал мою жену. Зачем здесь ты? — спросил я. «Зачем здесь ты?» — насмешливо переспросила она.

— И ты с нею не развелся после этого?! — воскликнул Цицерон.

— Диктатор хочет, чтоб я ее бросил, потому что она дочь ненавистного ему Цинны, а я этого не хочу.

— Только поэтому?

— Да, отчасти. Но я гляжу на эти дела легче, нежели ты, суровый гонитель порока. По моему мнению, если мы забавляемся, то дадим и женам свободу. Глупо убивать веселому ветренику свою жену из ревности, как два года тому назад убил Фламиний свою прекрасную Валерию.

— Она этого стоила, — возразил Цицерон, — доказательства измены были слишком очевидны.

— Стоила бы она смерти, если б он сам был похож на Помпея с «честным лицом» вошедшим в поговорку… он ей изменил, увлёкся водоворотом удовольствий… как же мог он требовать от нее любви и верности?! Статилия, его вторая жена, не очень тоскует о том, что он теперь здесь сидит подле этой размалеванной Ланассы; но Фламиний ее не убьет, я уверен в этом, потому что в первом случае его спас диктатор от уголовного процесса, но пригрозил на будущее время.

— Это удивительная чета супругов! — сказала Росция. — И муж и жена сорят деньгами без счета, веселятся, как хотят, и… не ссорятся; это всего удивительнее!

— Это одно из грустных явлений, к сожалению, ежедневных в нашем веке, — заметил Цицерон, — оба они молоды и прекрасны; прокутивши все деньги, они ласково скажут друг другу: — прощай, ищи себе богатого мужа; Прощай, ищи себе богатую жену! — поцелуются в последний раз и расстанутся друзьями.

Цезарь и Росция засмеялись.

— Росция, — сказал Цицерон через минуту, — продекламируй что-нибудь.

— Мое искусство, наш Демосфен, не подходит к общему веселью моих гостей; драматизм…