— Да, — произнес он чужим голосом. Странное эхо отозвалось в голове.

— Ты меня видишь?

Мешочки склонились над ним.

— Да, — повторил он… — Где я?

— В больнице.

Он услышал, как отворилась дверь. Трепыхающееся лицо в очках исчезло из поля его зрения.

— Он проснулся, доктор, — сказал женский голос.

— Тогда доставьте сюда посетителя, — сказал мужской голос.

— Хорошо, доктор.

Мужчина с ястребиным носом и черными вьющимися волосами возник у постели. На груди у него болтался стетоскоп. Рубашка была расстегнута на шее, оттуда виднелся клок черных волос. На тонкой золотой цепочке, наполовину скрытой волосами, висел жетон из золота с указанием имени, фамилии, звания. Воротник белого халата был тоже расстегнут, как у врачей в телепрограмме "Лазарет".

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Не знаю. Почему я здесь?

— У тебя сломана правая нога в двух местах. Сотрясение мозга и пятьдесят два шва, которые пришлось наложить на раны в разных местах. И ты потерял литр крови, которую мы снова тебе вольем.

Сказанное врачом будто бы его и не касалось. Мозг не спешил переработать информацию, рассортировать слова и понять заключенную в них мысль.

— Почему я здесь? — повторил он беззвучно.

— Ты перевернулся на своем мотоцикле.

— Лучше бы вообще разбился!..

— Поверь мне, — сказал врач, — это я тебя чинил, когда тебя привезли на "скорой помощи".

— Мотоцикл был не мой, — сказал Одд устало.

— Все равно нечего важничать, радуйся, что остался жив.

— Откуда тебе знать?

— Я знаю, что ты жив.

— Откуда ты знаешь, что я рад?

Дверь в палату приоткрылась. Сестра с шеей как у индюшки, пятясь, вошла в палату. Она везла каталку. На ней сидел узкоплечий человек, завернутый в серое одеяло, на котором что-то было написано голубыми буквами. Одеяло тряслось.

— К тебе посетитель. — Сестра развернула каталку.

Лицом к лицу. Немигающие глаза старика копьями вонзились в глаза Одда. Старик отчаянно зашевелил губами, но звуков не получалось. Четыре зуба, которые у него еще оставались на воспаленной верхней десне, поднимались и опускались… вверх — вниз… вверх — вниз… Одд не отводил взгляда от губ старика. В висках у него стучало от боли, когда он наблюдал за судорожной попыткой старика заговорить. Мысли прорезались сквозь пелену боли.

"Отстань от меня. Что тебе здесь нужно, черт тебя возьми? Не можешь оставить меня в покое? Зачем ты сюда пришел? Мучить меня? Тебе непременно надо превратить мою жизнь в ад — только потому, что и у тебя адская жизнь? Ты мне отец только на бумаге. И все тут… Только на бумаге. Не понимаешь, что ли? Перестань пасть разевать… Не моя вина, что ты не можешь говорить…"

Одду вдруг показалось, что есть какая-то система в движениях губ старика. Раз за разом — одно и то же. Губы старика стягивались и растягивались, и Одду уже мерещилось, будто он различает слова. Медленно стал он читать слова, вылетавшие из сине-серых губ. Буква за буквой возникали из дымки и врезались в его сознание, вызывая гнев:

Б..И..Л..Е..Т..Ы..В..К..И..Н..О..

— Уберите отсюда эту чертову куклу! У него нет права обвинять меня! Вон! Вон! — закричал он.

Взрыв чувств судорогой свел все его тело. Он обратился в комок боли, яростно страдая.

Его швыряло на кровати в припадке отчаяния и страха.

— Что такое ты говоришь!.. Ужас какой-то! Ты же кричишь на своего старого больного отца. — Голос сестры дрожал от негодования.

— Пациенту вредно возбуждение. Увезите каталку, — коротко распорядился врач.

Он опустил руку на лоб Одду.

— Успокойся, — сказал он.

Рука врача была прохладной. Покой снизошел на него, — так бывает на море, когда отступают перед солнцем последние тучи после бури и дождя. Прикосновение врача успокоило Одда. Рука, казалось, всасывала его "Я". Проникала в него. Смягчала боль истерзанных нервов. Рядом человек. Рядом… рядом… кто-то заботится о нем. Кто-то любит его.

— Успокойся и отдохни.

"Не убирай руку, добрый доктор. Не убирай. Никогда".

Глаза Одда закрыты, но он слышит, как сестра вернулась в палату.

— Отец пациента написал записку, доктор. Его невозможно было усадить в машину, пока он ее не написал. — Одд раскрыл глаза и увидел, что женщина с индюшиной шеей протянула врачу измятый клочок бумаги.

Врач взглянул на записку. Затем испытующе — на Одда.

— Я знаю, что там написано, — сказал Одд.

— Что? — врач вскинул одну бровь.

— "Билеты в кино".

— Нет, неверно.

Врач с улыбкой протянул Одду клочок бумаги.

Буквы торчали в разные стороны, как плохо сложенная поленница дров.

Не знаки письменности. Знаки жизни.

Слова, преодолевшие все препоны, приплывшие будто с другого берега. От живого мертвеца.

Первые слова, что старик подарил миру за последние два года, два месяца и двадцать дней. Одд медленно читал записку, чтобы каждое слово отца поселилось в его сознании и пустило там корни: