— Как всегда. Переливание из пустого в порожнее.

— А сам-то ты что с трибуны вещал? «Очень полезный обмен мнениями, координация идеологической работы…» Златоуст!

— Трибуны для того, брат, и существуют, чтобы с них пламенные речи произносить.

— Пламенные, но не лживые, — поддел его Даниелюс.

— Ты, брат, толком не знаешь: где кончается оптимизм и где начинается вранье. — Аполинарас беззаботно рассмеялся. — Пошли лучше в ресторан! Поужинаем, лясы, как все люди, поточим.

Даниелюс согласился. Аполинараса Малдейкиса он знал давно: вместе учились в Москве, а потом года два в одном и том же районе работали — Даниелюс секретарем райкома, а Малдейкис председателем райисполкома. Совершенно разные люди, ни в чем не похожие друг на друга, они тем не менее ладили. Даниелюсу нравилась организованность Малдейкиса, его способность найти выход в самых щекотливых ситуациях, его ровный и жизнерадостный характер. Правда, решения его не всегда были лучшими. Даниелюс, в отличие от него, ломал голову в поисках самых оптимальных и ужасно огорчался, когда, не найдя их, вынужден был поступаться своими убеждениями. Поверхностность Малдейкиса он решительно отвергал, но не отрицал, что работать с ним легко, несмотря на его прагматизм, который Малдейкис не считал пороком, постоянно подчеркивая, что величайший тормоз в деятельности партийного работника — идеализм.

— Такая обстановка мне по душе, — сказал Малдейкис, когда они устроились в ресторане аэропорта. — Простор, свобода, не накурено, дым коромыслом не висит. За стеной лайнеры гудят. Особенно ревут при посадке… Никто не гарантирован от того, что не врежутся в землю. А мы с тобой сидим за столиком в целости и сохранности, набиваем брюхо, водочку попиваем. Ну чем не жизнь?

— Тебе позавидовать можно: всегда весел, всегда доволен, не морочишь себе голову, — выпалил Даниелюс, окидывая Аполинараса добродушно-насмешливым взглядом. — Скажу тебе откровенно: я не в восторге от таких, как ты, но посидеть с вашим братом приятно… отдохнуть, расслабиться…

Аполинарас слушал и, счастливый, улыбался пухлыми чувственными губами, поглаживая белыми мягкими пальцами каштановые кудри, не вязавшиеся с его пунцовым лицом.

— Другой на моем месте смертельно обиделся бы, — притворился серьезным Малдейкис, но глаза его светились спокойно и незлобиво. — Я тебе прощаю. Как старому другу. Кроме того, мне неохота портить себе настроение. Сегодня и без того трудный денек.

— Да. Пять часов просидели… Хорошо еще, журнал с собой прихватил.

— Ты меня не понял, — Аполинарас скороговоркой сообщил официанту, чего они желают. — Когда бывает скучно, я начинаю думать о рыбалке. Но сегодня не до этого… Представляешь, после отчетно-выборной меня собираются перевести в другой район. А я так привык к своему, кое-что для него сделал, и вот тебе: в какую-то Лаукуву…

— В Лаукуву? — оживился Даниелюс. — Это же моя родина.

— От этого сие задрипанное захолустье…

— Почему захолустье? Есть отличное шоссе. И железнодорожный узел… Район, брат, серьезный.

— Отсталый.

— Вытянешь!

Аполинарас, все еще лучась радостью, для приличия вздохнул.

— Поэтому меня туда и переводят. Ну и житуха!.. Обжился в одной избе, а тебя тут же в другую суют. В чужом дерьме копаться…

— А я бы только обрадовался, если бы меня перевели в Епушотас, хотя район, по правде говоря, никудышный, — сказал Даниелюс. — Хороша дзукийская земля, а своя лучше. Тянет, и ничего не попишешь.

— По-моему, не видать тебе родного края как своих ушей. Может, только гостевать приедешь. И с песчаной Дзукией придется распрощаться, — Аполинарас загадочно понизил голос. — Ты наверху на хорошем счету… Увидишь, в один прекрасный день тебя возьмут в аппарат. Об этом уж и слухи ходят.

— Смотри-ка, даже в аппарат. Как же так — до тебя слухи дошли, а я ни-ни? — удивился Даниелюс.

— Да так оно, брат, так: жена обманывает мужа, а он про ее измену последним узнает, — отрезал Малдейкис, поднимая рюмку. — За твои успехи!

— И за твои, Аполинарас!

Завтра в это же время я буду дома, думал Даниелюс, краем уха прислушиваясь к скороговорке Малдейкиса. Как только приеду, Фима спросит: как совещание? Крепко всыпали району? Что сказал тот (или этот) руководящий товарищ о твоем выступлении? Не распустил ли ты по обыкновению язык и не наговорил ли глупостей? Нет, глупостей, кажется, я не наговорил… Меня, милая, на повышение… Пока ничего определенного, но люди говорят. А раз люди говорят, значит, так тому и быть. Нет дыма без огня. Фима конечно же заахает, заохает, от радости чуть ли не онемеет, пока опомнится от такой новости. «Разве я тебе не говорила, что ты прирожденный партработник? Ах, какое счастье, какое счастье — наконец-то мы выберемся из этой дыры!»

Но я пока ничего Фиме говорить не буду. Кто знает: может, Малдейкис просто болтает. В конце концов, если и не врет, стоит ли сразу же всему свету, даже жене… Давно я с ней ничем не делился… Делим только постель… Делимся едой, крышей… Детьми…

Настырная скороговорка Малдейкиса вывела Даниелюса из оцепенения.

— Ты что, оглох? Сколько раз повторять одно и то же. Дернем по второй — скоро суп принесут!

— Прости, задумался. — Даниелюс поднес к губам рюмку. — За твою удачу в новом районе, Аполинарас.