Шрифт:
— Эта встреча вам ни о чем не говорит? — ехидничает Габриеле, поймав косой взгляд Унте.
— О чем именно? — Унте морщит лоб, стараясь что-то выудить. — А-а!.. Глупейшее недоразумение!.. И все из-за этой водки треклятой. Несчастная девушка.
— Легкомысленная, — коротко клеймит председательша промчавшуюся Живиле.
— Марма — известная личность… К тому же он ей в папаши годится. Что-то не верится, чтобы она с ним…
— А ей-то что? Не разбирает… С фабрики к ней на птицеферму толпами…
— Развелись тут всякие, только смотри, чтоб беду не накликали…
— А вам-то чего расстраиваться? — не унимается Габриеле. — Мотылек на то и мотылек, летит на огонь, чтобы сгореть.
— Ну уж… ну уж… — бормочет Унте, вдруг задумавшись. Говори ему сейчас что хочешь, все равно ничего не услышит, все пропустит мимо ушей, в них ни слова не застрянет. Унте кивает, поддакивает, только бы не вспугнули его мысли. Да это, может, и не мысли, а какие-то отрывки, смесь красок и безымянных предметов, запрудивших сознание.
— Ваше подворье, — слышит он, будто спросонок, голос Габриеле.
— Прощайте, — бросает Унте, опомнившись. — Будьте здоровы!
— И вы… будьте. — Габриеле протягивает руку: — Было очень приятно.
— Извините, моя рука… — Унте растопыривает длинные, измазанные мазутом пальцы.
— Ничего, ничего, — частит она, сжимая своими белыми пухленькими пальчиками его пятерню.
— Раз ничего, то ничего, — Унте лениво пожимает плечами и сворачивает на подворье.
— Надеюсь, не последний раз…
— Гм… — хмыкает он. И уходит, даже не взглянув на председательшу, провожающую его взглядом до тех пор, пока он не скрывается за углом избы.
Унте останавливается возле веранды, запрокидывает голову и долго смотрит в синеву, кое-где запятнанную карликовыми белыми тучками. Обрывки мыслей, смесь каких-то картин и предметов отрывают его от земли и на невидимых крыльях уносят куда-то ввысь, в желанную и недосягаемую даль.
«Дети еще, видно, не вернулись из школы… Салюте на ферме… Борщ и мясо на плите… Поесть и скорее в кровать, потому что пополудни снова на трактор. И так до завтрашнего дня… до позднего завтрака завтрашнего дня». Ноги еще касаются земли, а мысли уже воспарили над ней. Унте жмурится, мотает головой, как пьяный: что это — не белые карликовые тучки в небесной сини, а сверкающий, переливающийся всеми цветами радуги прибой в бесконечном морском просторе. Какое диво! Какое диво! Не нужны тебе ни билет, ни виза, все видишь: и бурное волненье океана, и затерявшиеся там острова, и корабли, которые, может, через час-другой навеки поглотит пучина…
Где-то в сарае остервенело кудахчет курица. Весь мир должен знать о том, что она снесла яичко. По соседству не унимается другая. Без устали поет кочет, крякают утки, облепив колодец. Салюте с утра забыла открыть воротца, чтобы пернатые могли добраться до пруда, а Унте такая мысль и в голову не приходит. Он все еще парит над морем-океаном, наконец покидает его пределы и переносится в тайгу, над которой такое же синее небо, усеянное белыми тучами. А из тайги в мгновенье ока перелетает на епушотасские равнины, занесенные свежим, только что выпавшим снегом и освещенные лучами заходящего солнца так, что глазам больно. Унте прищуривается, выскальзывает со двора, видит следы машин на ленте асфальта и нескольких женщин, минутой назад вышедших из стоящего автобуса.
VI
Одна из них — Салюте, а другая… Другую он сразу и не узнал: Юргита! Жаркая волна захлестнула грудь, под меховой шапкой на лбу проступили капли пота. Он вдруг устыдился своих валенок, своего старомодного зимнего пальто — ни дать ни взять захребетник деревенский!
— Гостью привезла, — с гордостью сказала Салюте.
— А я собрался было к Бутгинасу, — Унте покраснел, поняв, что спорол глупость. — Но теперь… поскольку Юргита приехала…
— Не вовремя? Да?
— Что вы? Что вы?
— Ну уж теперь все равно не выгоните, — Юргита улыбнулась. На ней была белая меховая шапочка, делавшая черты ее лица еще мельче, но подчеркивавшая черноту глаз. — Тем более, что приехала-то я неспроста, по серьезному делу, касающемуся нас обоих.
Унте ничего не понял — только повел бровью и снова ляпнул ни к селу ни к городу:
— Очень удобно, когда автобусы останавливаются у самого двора. В снег ли, в дождь ли…
Салюте схватила желтевший на снегу тяжелый саквояж.
— Оставь! Унте возьмет, — промолвила Юргита.
Унте обернулся и чуть ли не силой вырвал из жениных рук ношу.
— Да мне не тяжело… до дома-то всего два шага… Не такие тяжести таскала… — защищалась Салюте, не отдавая саквояж.
Унте покраснел как рак.
— Чего это ты накупила столько, — грубо перебил он жену, боясь, чтобы та не принялась рассказывать, сколько потратила денег.
Открывая дверь в прихожую и приглашая гостью войти, Салюте похвасталась перед Унте, что гостила у Юргиты и до тех пор не отпустит ее домой, пока не ублажит своими угощениями.