— Очень… — досадливо бросила Юргита, раскусив его хитрость. Она хотела отчитать Малдейкиса и потребовать, чтобы он больше не ловчил, завел мотор и ехал дальше, но почему-то побоялась показаться смешной и банальной. — И вы в поисках этой романтики отъехали километров пятнадцать в сторону?

— Да, виноват. Признаюсь. — Малдейкис снова захлопнул дверцы и откинулся на сиденье. — Противная дорога. Устал. А до Епушотаса еще километров двадцать. Противная дорога — это еще полбеды. Но вот прелестная женщина, которая хотя и рядом, но абсолютно равнодушна к тебе… Чертовы нервы, раздерганы до крайности, понимаете? Сам дивлюсь, как очутился у этого забора. Видно, не я вел машину, а леший.

Юргита рассмеялась:

— Вы выбрали себе профессию не по призванию, товарищ Аполинарас… Может, не поздно еще испытать свои силы на сцене какого-нибудь народного театра?

— Так что будем делать, Гита? — спросил Малдейкис, беспомощно развалившись на сиденье. — Передохнем в этом домике на курьих ножках, как рекомендуют в таких случаях правила дорожного движения, или, плюнув на смертельную усталость, двинемся вперед, хотя авария почти обеспечена?

— Может, рискнем.

— Вы храбрая женщина, — тяжело вздохнул Аполинарас и повернул ключ стартера. Раз, другой. Но мотор только чихнул и замолк. Попутчик Юргиты еще раз попробовал включить зажигание, но, ничего не добившись, вылез из машины и, откинув капот, принялся копаться в моторе. — Черт побери, неужели беду накликал? — сказал он, сев за руль. И в самом деле, сколько он ни поворачивал ключ стартера, двигатель не издал ни звука.

— Да не мучайтесь, — насмешливо произнесла Юргита.

— Не верите? — Малдейкис сидел расстроенный, вперив бессмысленный взгляд в дорогу, видневшуюся сквозь переднее стекло и тускло освещенную подфарниками. — Ах! И чего эта любовь не выделывает с человеком!

Юргита вызывающе расхохоталась.

Не прошло и десяти минут, как они уже сидели в домике у окна. Камин был полон дров и хвороста, оставалось только разжечь. Рядом с ним высилась кучка березовых чурок — про запас. Поначалу неприятная прохлада сочилась сквозь одежду, но мало-помалу огонь разгорелся так, что Юргита и Малдейкис должны были отодвинуться вместе с креслами подальше от него.

Малдейкис встал и, не спросись, погасил свет. Повернувшись боком к камину, Юргита смотрела на заиндевелые — во всю стену — окна домика, на мечущиеся таинственные тени и совсем не досадовала на это ночное приключение. Ей вдруг вспомнился давний вечер с Ричардасом, вспомнился только на одно-единственное мгновение. Пронесся мимо, как пассажирский поезд, ярко сверкнул окнами и скрылся в ночной темноте. И оставил только грусть, обременившую сердце. Будь рядом близкий человек… Но где он? За сотни километров. Занят — дела, дети…

«Если бы Даниелюс не уехал, я бы здесь не сидела…» — посетовала Юргита.

— Вы все еще заняты самосозерцанием? — произнес с хрипотцой Малдейкис. — Может, сухого вина выпьем?

«Да. Возьму и выпью, — пригрозила она кому-то. — Почему бы не развеяться с интересным мужчиной, если рядом своего нет?» А вслух сказала:

— Здесь есть даже вино? Вы просто маг и волшебник, товарищ Аполинарас.

Малдейкис скрылся за камином и вскоре появился, держа в руках бутылку испанского вина и два фужера.

— У каждого свое хобби. Кто собирает почтовые марки, кто пописывает плохие стишки, а я больше ценю любовь, нежели графоманию.

— Златоуст вы, товарищ Аполинарас, непревзойденный, — Юргита прищурилась от пламени и протянула руку к полному фужеру. — Думаю, удайся вам один стишок, вы бы их всю жизнь писали. И не только писали, но и забросали бы ими все редакции. А для Даниелюса это только забава.

Малдейкис, сердясь на себя за то, что обидел Юргиту, стал извиняться. Да, она права, графоман не тот, кто пописывает стишки для своего удовольствия и знает им цену, а тот, кому его собственные вирши кажутся гениальными и кто старается их во что бы то ни стало пристроить…

— Даниелюс — наивный ребенок, — серьезно закончил Малдейкис, подняв фужер и взглядом подбодрив Юргиту. — Сочинительство для него — игра, забава. А разве можно, Гита, завидовать ребенку, играющему с куклой?

Юргита пригубила вина. Камин жарко пылал. Она обмякла, слегка кружилась голова. «Игра… Да. Если я его люблю, то и за это… за его ребячливость…»

— Какими бы его стихи ни были, они замечательны уже тем, что, сочиняя их, он как бы отряхивает с себя пыль будней. Немногие люди обладают такой способностью к обновлению, как…

— А вы не выдаете желаемое за действительность?

Она вздрогнула и уставилась на Малдейкиса: усомнилась, это его слова или ее внутренний голос.

— Вы что-то…

— Да. — Он придвинулся к ней поближе. — Разрешите, я вам долью?

Она покачала головой и метнула взгляд на свои часики, висевшие на шее.

— Уже за полночь. Пора кончать наши романтические посиделки.

— Прекрасные посиделки, позвольте заметить. Пока буду жив, не забуду вашего лица, озаренного мерцающим светом камина… — Малдейкис опустился на колени, обхватил ее ноги и осыпал их пылкими поцелуями. — Будьте моей… моей… моей… — бормотал он, уткнув голову в ее подол.