Шрифт:
Юргита вскочила.
— Подайте мне шубу, — приказала она, покраснев.
Малдейкис, опомнившись вдруг, поднялся.
— Да, пора ехать, — покорно произнес он. — Простите меня. Когда вы рядом, я теряю голову.
— Не надо, товарищ Аполинарас. — Юргита злилась на себя за то, что голос ее звучал не так строго, как ей хотелось.
— Знаю, что не надо, но… — Малдейкис накинул на нее шубу и на миг прижал к себе. Но отпустил раньше, чем Юргита успела повернуться к нему. — Простите…
Юргита махнула рукой и направилась к дверям. Последние слова Малдейкиса были искренними и правдивыми.
VIII
С грохотом приближался поезд.
Юргита стоит на перроне, смешавшись с толпой. Сотрясая землю, мимо проносится паровоз в мокрых пятнах копоти, обдавая лица смрадом топлива. Вот и первый вагон. Второй, третий, четвертый. Тусклые лица за пыльными окнами. Стук колес, скрежет тормозов.
А вот и Даниелюс. Спрыгивает с разбухшим портфелем в руке со ступенек вагона, спешит, улыбается, счастливый, истосковавшийся.
— Я все время думал о тебе, Юргита, — говорит он, чмокает ее, берет под руку и направляется к машине, ждущей у здания вокзала. — Я почему-то все время беспокоился, как бы с тобой чего-нибудь не случилось. Так волновался, что, не будь я седым, наверное, поседел бы.
— А я сегодня у зеркала вырвала два седых волоса…
— А зачем ты это делаешь? Для меня ты всегда красивая. Да, как там наш Лютаурас? Наш львенок? [2]
— По нескольку раз на дню спрашивает, когда ты вернешься. Скажи я ему, что сегодня утром, он бы всю ночь не спал. Уж очень ему хотелось тебя встретить.
2
Лютаурас — старинное литовское имя, в переводе — лев.
— Ишь какой! — улыбается Даниелюс, стискивая руку Юргиты. — Выходит, он меня и вправду любит! Раз так, то я не зря подарок купил ему.
— Ему?
— Да, нашему львенку. Совсем случайно набрел на коньки его размера…
— Что?
— Коньки. Почему ты так удивлена?
— И я обещала ему купить. Ты просто чудо!
Гедрюс Люткус стоит у открытой задней дверцы автомобиля, добродушно улыбаясь шефу.
— Как дела, Гедрюс?
— Порядок, товарищ секретарь.
Мужчины пожимают друг другу руки, и все усаживаются в машину: Люткус — за руль, Даниелюс и Юргита — на заднее сиденье.
— Знаешь, мне куда спокойнее, когда ты уезжаешь и возвращаешься поездом. Чаще всего разбиваются на машинах.
— Не говори так, пока до дому не доехали, — смеется Даниелюс и шарит правой рукой в кармане пальто. — Мы с Гедрюсом суеверные.
— Тьфу, тьфу, — Юргита как бы плюет через плечо. — Да ведь и я такая же. А вы, Гедрюс, тоже боитесь за свою жизнь?
— Чего мне бояться. Чему быть, того не миновать. Был у меня один знакомый, пожилой мужчина. Всю войну от Сталинграда до Берлина прошагал, а погиб на тротуаре: упала с крыши ледяная глыба и убила.
— Все равно на душе спокойнее, когда ты едешь поездом.
Даниелюс обеими руками сжимает ладонь Юргиты и надевает на ее безымянный палец прохладное кольцо.
Юргита молчит, как бы привыкая к нежданному подарку. Потом, не обращая внимания на водителя, прижимается к Даниелюсу и целует его.
— Теперь я верю, что думал обо мне, — лопочет она, разглядывая изумрудный глазок на кольце. — Мы с Лютукасом счастливы.
— И я, — говорит Даниелюс и прижимается губами к руке Юргиты.
Дома Даниелюс совсем тает. В квартире уютно, пахнет печеным, в вазах свежие цветы. Лютаурас радостно кричит, кувыркается. Ах, как приятно, когда папа возвращается из поездки! С какой несказанной радостью встречал и он, Даниелюс, отца, когда тот по вечерам возвращался из леса! Промерзшая краюха хлеба — заячий пирог — была такой же вкусной для него тогда, как сейчас для Лютаураса конфеты.
— Будем пировать, — игриво говорит Юргита. — И знай, Алюте к этим блюдам и пальцем не притронулась. Все я сама. В твою честь.
Да и самой Алюте дома нет: отправилась на несколько дней в гости к сестре.
На столе жареный гусь с яблоками, холодец из свиных ножек и фирменные блюда Юргиты, которые так любит Даниелюс: пикантные салаты нескольких сортов, селедка с белыми грибами… А в самом центре стола, на деревянном подносе, румяный воскресный пирог, нарезанный красивыми кусочками, тоже творение рук Юргиты, придающее всему праздничность и торжественность. Даниелюс вдыхает аппетитный дух, наслаждается уютом и теплом семейного очага, и снова откуда-то из глубин памяти выплывает, как удивительный сон, детство: пылающая жаркими углями пасть печи, а перед ней вспотевшая мать, разглаживающая мокрыми ладонями пышное ржаное тесто на лопатке. Кадка, стоящая меж двух табуреток… ведра… подпирающая заслонку кочерга…