По красной кожаной обложке Лиз поняла, что Уиггинс просматривает семейный фотоальбом. Её снова охватила волна возмущения. По какому праву этот чужак интересуется картинками интимной жизни Фейрхилла? Ни она, ни Тим не были любителями частых фотосъёмок. Отправляясь в отпуск, они чаще всего не брали с собой камеру и исключительно редко делали семейные снимки в компании друзей. Они предпочитали фотографировать быт дома, собирая снимки, которые доставят удовольствие Скотту и Холли, когда те подрастут. Альбом был полон сентиментальными воспоминаниями о младенчестве и детстве малышей. А некоторые из снимков, которые сейчас разглядывал Уиггинс, имели значение только для Лиз. Например, её изображения в тот период, когда она носила длинные волосы, чуть ли не до середины спины. Как-то у них с Тимом произошла размолвка, причину которой сейчас и не вспомнить и после примирения он её сфотографировал. До этого она поплакала и камера зафиксировала и следы обиды на лице, и облегчение, когда, помирившись, они обменялись поцелуями — или же она просто уступила? А теперь эти глубоко личные переживания стали предметом внимания чужого человека. Эта мысль привела её в ярость.

Лиз пересекла лужайку и остановилась рядом с Уиггинсом, который, скрестив ноги, сидел в тени кроны.

— Кто позволил вам взять этот альбом? — потребовала она ответа.

— Никто. — Её напор смутил его. — Я нашёл его в библиотеке.

Она знала, где именно… на нижней полке, где лежал альбом её школьного выпуска и другие ежегодники Четем-холла. На их страницах были выцветшие строки давних пожеланий, которые сейчас напоминали о несбывшихся надеждах, о тех пиках, на которые так и не удалось взойти, о той юной девочке, которой она когда-то была. Там же лежал альбом с её свадебными снимками в смешном сатиновом переплёте, когда-то белом, а теперь пожелтевшем. Снимки собрала её мать и, аккуратно расположив каждый из них в центре страницы, преподнесла ей этот дар в первую годовщину свадьбы. Неужели Уиггинс лапал и его тоже? И разглядывал запечатлённые часы и минуты, давно ушедшие в прошлое, как человек, нашедший шкатулку с сокровищами, копается в ней?

— Это наши снимки, — сказала Лиз. В гневе она не могла найти подходящие слова. — И они не для всеобщего обозрения.

Уиггинс смущённо улыбнулся.

— Да, но… это всего лишь фотографии.

— Будьте любезны вернуть их мне, — протянула она руку.

Уиггинс растерянно поднялся и передал ей альбом.

— Не из-за чего сходить с ума, — сказал он.

— Буду благодарна, если вы оставите наши личные вещи в покое, — сухо сказала Лиз.

Она отошла, опасаясь, что если останется ещё на секунду, то просто взорвётся, и тогда её решимость относиться к захватчикам с юмором вплоть до подхода помощи уже не поможет. Вернувшись в библиотеку, она нашла два школьных ежегодника и свадебный альбом и, сложив все четыре тома, засунула их в ящик письменного стола Тима. Она стояла ещё несколько минут, пытаясь разобраться в своих чувствах и эмоциях. Если бы только эти чёрные забрались в дом с целью грабежа. Если бы только они вынесли телевизор, деньги, её кольца и браслеты, пусть даже серебро и исчезли бы с добычей в ночи, — эту неприятность ещё можно было бы пережить. Но час идёт за часом, она не может сдвинуться с места, и ей остаётся лишь копаться в воспоминаниях, выворачивая себя наизнанку, бессильная перед той безымянной силой, что ворвалась в Фейрхилл. И если таков метод Бена Стила, он мог бы найти себе соперника и покруче.

Но всего через полчаса, когда ей удалось обрести спокойствие, другой инцидент вывел её из себя. Как обычно, в полдень дети подняли галдёж, как всегда, преувеличивая снедающее их чувство голода. Лиз сварила сосиски для всех четверых и уступила кухню Маршу, который согрел несколько банок бобового супа и сделал сандвичи с ветчиной для своих соратников. Он залез в холодильник, исследовал его содержимое, заглянул в морозильник и вылез оттуда с сообщением, что припасов в нём хватит им на неделю, так что они могут не притрагиваться к своим пайкам. Такое хозяйское поведение на её кухне, попытка распоряжаться её запасами еды было опять-таки бесцеремонным. Затем она увидела, что Марш листает её блокнот с кулинарными рецептами, рядом с которыми она оставляла довольно ехидные замечания по адресу тех приятельниц, что пытались обучать её кулинарному мастерству. Её жизнь постепенно препарируют и расчленяют, словно она насекомое, пришпиленное к лабораторному столу. Ну как Тим не поймёт! Почему он не может положить конец этому жестокому вторжению в их жизнь?

Но большую часть этого душного напряжённого дня Тим был занят другими аспектами возникшей перед ними проблемы. Он пытался представить себе мотивы, которыми руководствуется захватчик номер один. Поведение Стила после вспышки в библиотеке и его слёз обескураживало Тима. Чёрный руководитель группы захвата не упоминал ни о документах, ни о том, что время идёт, и критический срок близок. Вместо этого он стал играть и дурачиться с ребятами, а потом, рассевшись с ними под дубом, пустился им рассказывать какую-то длинную историю. Его сказки очаровали Скотта и Холли. К полудню дети не скрывали, что полны любви к нему, а Скотт в присутствии Харви Марша даже назвал его «дядя Бен».

— Дядя Бен! — откликнулся Марш. — Лучше, чтобы Чили не слышал, как ты кого-то из нас называешь «дядя», а то он надерёт тебе задницу.

— Почему? — спросил Скотт.

— Неважно, — ухмыльнулся Марш. — Если ты хочешь его как-то называть, то говори лучше «братец Бен».

— Но он же взрослый, — запротестовал Скотт. — А все взрослые — это «дяди».

— И я это знаю, — сказала Холли.

— Я тебе всё сказал, парень, — продолжал стоять на своём Марш. — И не говори потом, что я тебя не предупреждал.

— Знаешь что, — предложил Стил. — Зови меня просто Бен. Как и Питер Уилсон.

По мере того, как жара сгущалась, Тиму начало казаться, что всё вокруг столь же иллюзорно, как пресловутый Питер Уилсон. Если Фейрхиллу и угрожала опасность, не было никаких видимых примет её. Пейзаж был полон сонного покоя, листва лишь чуть подрагивала, не в силах пошевелиться от зноя, фильтры в бассейне издавали ровное журчание, на западе клубились белые башни кумулюсов, а Холли, наотрез отказавшаяся идти наверх для послеобеденного сна, мирно задремала на травке под деревом. Если не считать цвета кожи, Стил ничем не отличался от десятков гостей, которые летом приезжали в Фейрхилл со всех концов, от Нью-Йорка до Филадельфии. Как и подобает гостю, он был столь же вежлив, ненавязчив и тактичен. Что же до остальных чёрных, они практически не попадались на глаза, прячась в своих укрытиях, и Тим вот уже несколько часов не видел зловещего Чили Амброса.

Но под этой безмятежностью крылось напряжение, и по мере того, как оно росло, Тим испытывал всё большее возбуждение. Ему даже не пришло в голову выпить, что он обычно позволял себе по воскресным дням. Он не ощущал приступов тоски, которые давали знать о себе едва ли не каждый день. Ему казалось, что в любую минуту может случиться какая-то неожиданность не лучшего толка. В таком тревожном состоянии он и находился, когда во второй половине дня увидел Стила и Амброса, которые, встретившись на лужайке за домом, о чём-то совещались. Разговор их длился пару минут, после чего Амброс направился по тропинке, которая через лес вела к ручью. Эта сцена заставила Тима вспомнить, что крайний срок близок, а он так и не успел серьёзно поговорить с Лиз. Он ждал каких-то слов от Стила, но их так и не последовало. Он снова испытал странное чувство — ему казалось, что Стил хочет заполучить от него Фейрхилл одним лишь усилием воли.