Пролетел период времени, короткий или долгий, он не мог сказать точно. Его сознание стало возвращаться к нему — неуверенно и постепенно, толчками и замирая — как бы всплывая со дна глубокого омута назад к солнцу, жизни, ветру и облакам в голубом небе. Он стал узнавать звуки и различать слова, сказанные вокруг него, но веки его были закрыты. «Меня беспокоят зубы пациента,» говорил басовитый, прокуренный мужской голос. «Пуля разбила ему два коренных, мы сумели удалить их остатки; но также задет резец с правой стороны, через день-другой его придется тоже удалять.» «Где бы найти дантиста?» услышал он голос Сашеньки. «К нам сюда из города никакой зубной врач ни за какие деньги не поедет,» сказал обстоятельный, низкий голос еще одного мужчины. «Когда же он поправится?» продолжил тот же голос и Берсеневу показалось, что к обладателю этого голоса окружающие относятся с особым уважением. «Я думаю, что через недельку-другую он будет на ногах. Шрамы заросли, но всегда будут заметны.» «Ничего, он не девица. Такие шрамы только украшают мужчин,» прокомментировал тот же самый низкий голос. Собрав силы Берсенев распахнул глаза. Рассеянный дневной свет заполнял полупустое помещение. Перед ним стояли Сашенька в своей неизменной форме с медицинским крестом на груди, Георгий Гаврилович, его врач, высокий черноволосый мужчина в белом халате и коренастый, усатый человек лет тридцати в форме поручика императорской армии. «Здравствуйте,» искалеченные губы Берсенева растянулись в улыбку. «Здравствуйте, полковник Берсенев; я командующий 2-ой повстанченской армией поручик Токмаков,» сказал военный. Его карие глаза пытливо смотрели на собеседника. Токмаков был, что называется «неладно скроен, да крепко сшит». Большая голова на короткой шее была посажена на широченные плечи. Его мощное тело едва умещалось в униформу, которая туго обтягивала его. Повидимости, этот человек обладал недюжинной физической силой и мог в одиночку заломать не очень крупного медведя. Приложив руку ко рту, он немного прокашлялся. «Известно ли вам, что Тамбовская губерния поднялась на борьбу с большевиками? Они грабят крестьян подчистую, а несогласных расстреливают на месте. Ваш лечащий врач сказал, что вы почти выздоровели. Есть ли у вас силы присоединиться к восстанию? Нам не хватает опытных офицеров.» Берсенев приподнялся и сел на кровати. Это ему удалось удивительно легко. «Да, я слышал о народном негодовании. Восстание должно было случиться; это было неизбежно.» Он поправил одеяло, покрывающее его колени. «Долг зовет меня вернуться в ряды Добровольческой армии, но они сейчас далеко на юге.» «И там и здесь вы будете сражаться против красных,» объяснил Токмаков. «Какая разница где?» «Мне неизвестны ваши задачи,» Берсенев пожал плечами. «Мы вам объясним,» Токмаков повернулся к врачу. «Георгий Гаврилович, возвращайте полковника к нам в строй.» «Сделаем все возможное,» доктор взглянул на улыбающегося пациента. «Завтра проведем заключительное обследование состояния здоровья и ознакомим вас с результатом.»

Несколько дней спустя в один из пригожих августовских дней в палату вошла сияющая Сашенька. «Вас выписывают,» она протянула ему букет полевых цветов. «Ваши вещи в раздевалке.» Берсенев поблагодарил и пошел переодеваться. Тесный закуток, служивший каптеркой, был доверху забит полушубками, валенками и заячьями шапками, приготовленными для зимней войны. Пахло овчиной, чемоданами и сыромятной кожей. Солнечные лучи из широкого окна падали на скамью, на которой лежали его вычищенная форма и сапоги. Закончив свой гардероб, Берсенев взглянул на себя в висевшее на стене зеркало и содрогнулся. Он стал неузнаваем. Глубокий шрам на правой щеке деформировал его истомленное лицо, волосы окончательно поседели, хотя ему недавно минуло сорок, а в глазах застыла печаль и отрешенность человека, много раз видевшего смерть. Он заметно похудел и китель и галифе болтались на нем. Он перекрестил себя и прошептал молитву. Опустив голову, медленными шагами он вернулся в палату. Сашенька стояла спиной к нему и нагнувшись, что-то прибирала в медицинском шкафчике. Комната была безлюдна, не считая забывшегося тяжелым сном больного, поступившего вчерашней ночью. «Сашенька,» вполголоса промолвил Берсенев. «Спасибо вам за все.» Она обернулась. Глаза ее были полны слез. «Не уходите. Ради Бога не уходите,» умоляла она, подняв руки к своей груди. Ее бледное и искаженное болью лицо стало строгим и очень серьезным; оно нервно подергивалось, выдавая душевную муку. Он подошел ближе и взял ее руки в свои. «Это мой долг,» слова не могли вместить его чувств. Они переполняли его. Ему хотелось сделать ее самой счастливой, но он не знал, как это сказать. Он не представлял как дорога ему стала эта вчерашняя гимназистка, которая по зову родины стала бесстрашным воином, сражающейся наравне с мужчинами. «Мы будем видеться, если вы позволите,» осмелился сказать он. «О чем вы говорите? Конечно,» сильные эмоции отразились на ее лице: любовь и опасение его потерять, надежда и страх перед будущим, трепет зарождающейся страсти и тревога за него. Забыв обо всем, завороженный ее глазами, устремленными на него, Берсенев крепко прижал Сашеньку к себе. Их губы слились. Так стояли они, смятенные и растерянные, не в силах оторваться друг от друга. Проходили минуты и потом еще десятки минут и солнечные зайчики, падающие из окон, переместились по комнате, из одного угла в другой, заблестев на стали хирургических инструментов, сложенных на полке, а они все не могли насытиться друг другом. Скрип отворяемой двери и шаги в сенях прервали их радость. Еще раз поцеловав ее губы, щеки, глаза Берсенев вышел, столкнувшись в дверях с вестовым. «Вам пакет от Петра Михалыча,» козырнул тот. Берсенев принял письмо. Голова его слегка закружилась от свежего воздуха, которого он был лишен целый год. Чтобы не потерять равновесие, он оперся плечом о косяк и осмотрелся кругом. Было около двух часов пополудни. Ровная сизая пелена облаков заволакивала небо. Теплый, порывистый ветер раскачивал вершины строевых сосен, обступивших большую круглую поляну, на которой разместились несколько изб, огородов и сараев. Рядом на пологом берегу ручья вытянулись три ряда брезентовых палаток с двускатными крышами. К удивлению Берсенева поляна, лес, берег ручья и луг за ручьем — все окрестности до предела были переполнены вооруженными людьми. Здесь можно было увидеть и мешковатых, неуклюжих деревенских парней, и расторопных, бравых казаков и хмурых, неприступных баб, с винтовкой на плече у каждой. Никто не слонялся. Каждый был занят своим делом и знал свое место. Не было, обычных при таком многолюдии, громких разговоров, ссор или праздношатания. Ощущение беды висело в воздухе и оно сплотило народ. Возможно, что точно также, семьсот лет назад при приближении несчетных орд Диких Степей к городскому тыну, все население, объединившись как одна семья, молча и упорно, сноровисто и ловко готовилось готовилось к смертному бою с захватчиками. Это был вековой инстинкт самосохранения, это была схватка на выживание, это был единодушный порыв нации освободить себя от большевиков. Казацкие старшины обучали деревенскую молодежь строю и они маршировали с палками в руках на лужайке, превращенной в плац; у подножья холма между деревьями было расчищено место для стрельбы по мишеням, где только что сформированная крестьянская рота, лежа на животах и старательно целясь из новеньких винтовок, упражнялась в меткости под неусыпным глазом хорунжего; возле центральной избы, присев на скамьи, взятые из домов, аудитория, состоящая из самых смышленных и способных, затаив дыхание, слушала лекцию по тактике действий пехоты при бое на пересеченной и лесистой местности, которую им читал золотопогонный офицер с моноклем в правом глазу. Берсенев распечатал письмо, все еще зажатое в его руке. Токмаков требовал его появления в штабе. Он был расположен в той самой центральной избе, рядом с которой проводились в этот момент занятия для младшего командного состава крестьянской армии. Стараясь не помешать, Берсенев прошел мимо курсантов, восхищаясь их прилежностью и усердием. Они впитывали каждое слово преподавателя, который с куском мела в руке, вычерчивал на школьной доске схему наступательных действий стрелкового батальона при малой технической оснащенности войск. Берсенев поднялся на крыльцо и толкнул тяжелую дверь.

Все три окошка были распахнуты настежь и, когда он вошел, сквозняк пронесся по помещению. Занавески на бечевках мгновенно заколыхались и взвились вверх, а бумаги и карты, разложенные на столе, поднялись в воздух и двое мужчин, сидящих за столом, вскочив, принялись их ловить. Одного из них Бересенев уже сегодня встречал — это был Токмаков, второго он разглядел, лишь когда тот повернулся к нему. Он был невысок и неширок в плечах. Его простое славянское лицо было непримечательным. Таких белобрысых, скуластых лиц с носом-пуговкой и твердо сжатыми губами на Руси сотни тысяч и он легко бы затерялся в толпе, если бы не глаза его, которые не забывались. Эти белесые глаза авантюриста и смельчака пугали даже очень решительных людей и в минуту гнева не следовало становиться на пути этого бесшабашного правдолюбца. «Антонов, Александр,» представился он. «Мы лютые волки Тамбовщины,» он зловеще усмехнулся. «Так советские называют меня с моим братом. У меня есть брат Дмитрий,» объяснил он, проколов Берсенева своим пронизывающим взглядом. «Он еще лютее меня. За наши головы Чека объявило приз пятьсот золотых червонцев за каждого.» «Надеюсь они вас никогда не поймают,» Берсенев пожал поданную ему руку. «Верно. Мы не хотим терять начальника штаба армии,» с улыбкой подтвердил Токмаков. «Как вы себя чувствуете, Николай Иванович?» заботливо осведомился он. «Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет,» повторил Токмаков извечную шутку, разглядывая вытянувшегося перед ними полковника. Берсенев занял место на предложенной ему табуретке и скрестил ноги. «Чувствую я себя хорошо. Потренироваться в тире надо немного, а в остальном готов вернуться в строй.» «Прекрасно. Другого ответа мы от вас не ожидали,» Токмаков протянул ему анкету для заполнения. «Здесь вы найдете фронтовую семью. У нас служат сотни офицеров и казаков, сражавшихся раньше в Добровольческой и Донской армиях. Они ненавидят коммунизм так же горячо, как и вы, но вот цели у повстанцев и у офицеров разные. Мы сражаемся за советы без большевиков и против продразверстки. У нас нет грандиозных задач белых генералов о «единой и неделимой». Нам нужна свобода от большевиков. Мы создали ячейки Союза Трудового Крестьянства по всей губернии. Слово о нас разносится, как лесной пожар, и каждый день к нам присоединяется больше и больше крестьян из окрестных территорий. Стихийно и повсеместно мужики берутся за оружие и громят продотряды. Мы организовали их в армию, однако города посылают больше и больше рабочих против нас. Борьба затягивается. Понимаете ли вы наши цели? Знакомы ли вы с нашей программой?» Увидев непонимающее лицо Берсенева, Антонов протянул ему две тонких страницы, густо усеянных фиолетовым машинописным шрифтом. Поставив локти на стол, Берсенев принялся читать. «В борьбе обретешь ты право свое. Программа Восстания,» стояло в самой верхней строчке. Он углубился в чтение этого удивительного документа, вышедшего из глубины крестьянской души. «Союз трудового крестьянства своей первой задачей ставит свержение власти коммунистов-большевиков, доведших страну до нищеты, гибели и позора, для уничтожения этой ненавистной власти и ее порядка, Союз, организуя добровольческие партизанские отряды, ведет вооруженную борьбу, преследуя нижеследующие цели[1]:» И так далее в восемнадцати параграфах этого поразительного свидетельства мужицкой смекалки и самостоятельности были изложены, удивительно зрело и здравомысляще, взгляды на Россию, направление ее развития, будущее ее народа и мужицкую точку зрения на владение землей. Подписано было каким-то Тамбовским губернским комитетом союза трудового крестьянства. Берсенева прошибла испарина и он ладонью смахнул бусинки пота со своего лба. «Это же современное продолжение бунтoв Стеньки Разина и Емельки Пугачева. А где же нам, дворянам, место в новой России?» мысленно спросил он себя. «Неужели мы исчезли как класс и наши останки рассеяны по лику земли?» «Пункт седьмой говорит о проведений в жизнь закона о социализации земли в полном его объёме. Это же большевисткий лозунг,» растерянно Берсенев взглянул на своих собеседников. «Не совсем так. И наш тоже. Земля теперь крестьянская и назад они ее дворянам не отдадут. У помещиков при премьер-министре Столыпине была возможность решить земельный вопрос мирно и по-хорошему; ан-нет не захотели они делить свои латифундии, вот сейчас и потеряли все.» Антонов рубанул ладонью воздух. «Мы, социалисты-революционеры, ведем крестьянскую массу. Они нам верят, а большевики их обманули. Без поддержки крестьянами большевики не сумели бы взять власть. Однако вскоре они ограбили крестьян, приговаривая, «Мы вам обещали землю, владейте ею, пашите в свое удовольствие, но зерно, мы вам не обещали. Земличка ваша, а пшеничка наша; водичка — ваша, а рыбка — наша». Итак, во всем большевистский обман. Мы, эсеры, такими подлостями не занимаемся и возглавили восстание. Идет борьба до конца. Вы с нами?» переспросил Антонов. Токмаков встал напротив Берсенева и заглянул в его глаза, как бы выпытывая всю его душу. «Каково ваше решение?» Берсенев поднялся со своего места, собираясь уходить. Он погрузился в размышления. Его глаза устремились в сторону, брови слегка поднялись и на лбу залегли две горизонтальные морщинки. «Отечество важнее классовой солидарности. Если вы за православие, за справедливость, за уважение свободы каждого гражданина, за Россию, то я с вами.» «Согласны ли вы служить под моей командой? В старой армии вы были старше меня по чину.» «Согласен на все, лишь бы бить большевиков.» Токмаков протянул ему руку. Они обменялись крепким рукопожатием. «Теперь вы наш. Я дам вам полк. Потянете?» «Раньше тянул,» усмехнулся Берсенев. Его ответ разрядил наэлектризованную обстановку в комнате. Антонов и Токмаков молча встали и поочередно обнялись с Берсеневым. «Я слышал, что у вас погибла семья во время беспорядков в Плещееве?» Антонов остро взглянул на него. «Вы должно быть озлоблены против мужиков?» Сердце Берсенева забилось со страшной силой и он едва не задохнулся от боли ударивших его эмоций. «Я и остался один-одинешенек, как перст на свете. Для печали нет места; все сгорело дотла.» Он замолчал, но глаза его гневно сверкали. «Нельзя судить по поведению некоторых выродков обо всем русском народе. Народ состоит из миллионов субъектов — из хороших и плохих, из скряг и транжир, из прекраснодушных мечтателей, неспособных обидеть даже мухи, и погрязжих в грехах богохульников, убийц и истязателей. Последние и задают тон в сегодняшней России.» Верил ли он в искренность своих слов он не знал и сам, однако никогда не раскаивался в головомойке, которую задал бунтовщикам тогда в деревне. «Очень опасны дезертиры, вернувшиеся с фронта,» Токмаков кивнул своей большой головой. «Они под чистую распропагандированы большевиками. Большинство крестьян гораздо чище, опрятнее и праведнее, чем эта накипь.» Он вздохнул. «Ваш полк стоит в соседней деревне. Завтра утром я представлю вас бойцам. Приведите состав в полную боевую готовность.» «Против нас из Тамбова выступил карательный отряд под командой Шлихера численностью восемь тысяч человек. Накануне там была проведена мобилизация коммунистов и получено пополнение Путиловских рабочих из Петрограда,» заговорил Антонов. В его правой руке был зажат карандаш, которым он делал пометки на карте. «Они уже в пути. Наша задача не допустить красных на территорию восстания, где они возобновят грабежи и казни. У нас нет столько кавалерии, как у карателей, но будем воевать не числом, а уменьем. Токмаков завтра ознакомит вас с деталями в штабе вашего полка. Вопросы есть?» «Никак нет.» «Идите к интенданту и в бухгалтерию,» Токмаков протянул ему четвертушку бумаги. «Они поставят вас на довольствие и выдадут паек.» Берсенев сложив, положил ее в нагрудный карман. «Что-нибудь известно о судьбе моего коня? Он меня вывез к своим.» Токмаков и Антонов переглянулись и задумались. «Ничего не слышал,» Антонов потер пальцами лоб. «У нас тысячи коней. За всеми не уследишь.» «Не волнуйтесь, Николай Иванович,» уверил его Токмаков. «Мы вам дадим хорошего, надежного коня.» С копией подписанного приказа в руке Берсенев вышел на улицу. Уладив дела насущные и даже успев съесть миску гречневой каши с курятиной, он отправился туда, куда влекло его сердце; туда, где его измученная душа могла найти усладу — к Сашеньке в лазарет. Когда он вошел, Сашенька подметала пол. Она вспыхнула от радости, увидев его. Отложив веник, она быстро вышла с Берсеневым на крыльцо. «Принят в повстанческую армию и назначен командиром полка,» поделился он. «Завтра на рассвете отправляюсь в Кузьминку. Это рядом. Мы будем часто видеться.» Слегка прищуренные глаза Сашеньки выражали сомнение, а губы крепко сжаты. Она продолжала молчать. «Если позволите, я приду к вам после ужина попрощаться,» голос Берсенева дрогнул от волнения. Она долго не отвечала, обхватив столб руками и разглядывая облака. Небо совсем нахмурилось и почернело; похоже, что собирался дождь. Все притихло в природе, ветер улегся и даже птицы перестали щебетать. На западной стороне над верхушками сосен беззвучно вспыхивали зарницы. «Вы мне рассказывали на прошлой неделе о своих чудо — лошадях.» Наконец промолвила Сашенька не глядя на него. «Я узнала, где их найти. Я их видела недавно. Они здесь в леваде. По моему это они. Пойдемте я их вам покажу.» Загон содержал сотни лошадей. Их коричневые, черные, рыжие и белые тела были рассыпаны по просторному зеленому полю, на котором пасся табун. Они щипали траву, обмахивались хвостами и бегали, весело играя друг с другом. При приближении гостей все они, как по команде, повернув свои головы, замерли, следя глазами за новоприбывшими и, возможно, пытаясь их узнать. Сашенька и Берсенев, положив свои руки на ограду, обозревали пастбище, стараясь ничего не пропустить. Вдруг от гущи лошадиных тел оторвался маленький косяк и стремглав помчался по направлению к ним. Их было трое — конь, кобыла и жеребенок, едва поспевающий за своими родителями. Они скакали галопом во весь опор, копыта высоко взлетали, разбрасывая ошметки трав, их гривы и хвосты развевались. Сашенька ахнула и в ужасе загородила лицо ладонями, но Берсенев тут же узнал в них своих четвероногих спасителей. Подскакав, они остановились, и пофыркивая и кося глазами, рассматривали своего запропастившегося хозяина. Берсенев нагнулся, перелез между брусьями и оказался в загоне. Пока он обнимал лошадей, гладил им гривы и почесывал холки к ним подъехал конюх, веснушчатый, загорелый малый лет семнадцати в серой рубахе навыпуск и синих суконных шароварах. Как влитой сидел он на светло-золотисто-рыжем мерине, ловко управляя им своими босыми, заскорузлыми ногами. Берсенев закончив осматривать копыта своего любимца, поднял голову навстречу ему. «Здравствуй, я полковник Берсенев. Это мой конь и я забираю его.» «Как пожелаете,» натянув поводья, малый круто осадил своего мерина рядом с офицером. Тем временем Сашенька, не удержавшись, тоже оказалась за забором. Она пыталась приблизиться к сосуну и приласкать его, но Мурочка, сильная и горячая, сдвинув уши назад, каждый раз становилась на ее пути. «Держитесь от нее подальше, барышня. Она непутевая и крепко брыкается. Намедни брательника моего так зашибла — до сих пор не прочухался.» Сашенька, почувствовав себя весьма неуютно, опасливо отодвинулась подальше. «Я приду за ним завтра утром,» обратился Берсенев к конюху. «А это явление природы, должно быть их творение?» улыбнувшись, указал он на жеребенка. «Как его назвали?» «Пострел он. Весной родился. Очень слабый был, тощий как скелет. Сам на ноги вставать не мог, сил не хватало. Мы его кормили из бутылки, молоко сдаивавали у кобылы и коровье тоже давали. И гляди, оклемался; чистый пострел стал; только от матки никак не отстает.» Порыв ветра пронесся по полю, блеснула молния и грянул гром. Крупные капли дождя упали на них. Сашенька и Берсенев, схватившись за руки и хохоча во все горло, побежали к большому сараю, стоявшему неподалеку. Двойная дверь была приоткрыта. Внутри было сумрачно, пусто и таинственно. Пол был усеян оброненными стеблями соломы и высохших трав. Лестница без перил вела на второй этаж. В проеме наверху было видно множество тюков сена, упакованных до самого потолка. Струи дождя оглушающе хлестали по деревянной крыше и журча стекали по створкам дверей. Свежий, насыщенный озоном воздух oпьянил Берсенева. Ему показалось, что эта гроза очищает его, отделив от кошмаров прошлого, что он на пороге новой жизни. Сашенька стояла возле лестницы и выжимала свои волосы. Мокрое платье плотно прилипло к ее стройному телу, обрисовывая ее женственные формы. Берсенев подошел к ней сзади и взял ее за плечи. «Нет,» сказала Сашенька не поворачивая головы. «Нет. Я все время думаю об Ирине.» Она повернулась к нему, но не приблизилась и стояла в шаге от него, вытянув вдоль тела свои напряженные, готовые к отпору руки. Ее глаза смотрели холодно и твердо, а влажное лицо со слипшимися прядями волос было спокойным. Берсенев недоумевал. «Нам следует подождать. Еще не время,» отрезала Сашенька. Эти слова ошеломили Берсенева; они разделили их; они моментально воздвигли высокую стену, которую трудно было преодолеть. «Простите меня,» она отвернулась и подошла к выходу. Гроза утихала. Капли падали все реже, облака поредели, вышло солнце. Яркая, крутая радуга появилась над пастбищем. Острые глаза Берсенева различили в полукилометре от него на той стороне левады, мчавшегося самым быстрым аллюром по направлению к ним, всадника. Только что закончивший что-то объяснять ему конюх, оставался позади, наблюдая его бешеную гонку. Пригнув свою голову к лошадиной шее, всадник привстал в стременах, наклонившись вперед. Oн торопил своего жеребца, нещадно нахлестывая его круп нагайкой. Когда всадник подскакал к нему ближе, Берсенев узнал в нем вестового из штаба, коренастого парня со светло — серыми глазами на белом, румяном лице. Тот натянул поводья и круто остановился. «Вас вызывает командующий. Мы все немедленно выступаем. Каратели ближе, чем мы думали.» «Прощайте, Сашенька. Труба зовет,» Берсенев повернулся к ней вполоборота. Сашенька враз переменилась. «Куда же вы, Николай Иванович?» запричитала она, обхватив голову руками. Берсенев уже вскочил на жеребца, уместившись позади вестового. Он успел крикнуть ей, «Когда вернусь, пришлю к вам сватов!» Сашенька горько зарыдала.

Глава Восьмая. Тамбовская оборона — Утро

С самого утра небо заволокло облаками. Кое-где еще виднелись просветы, за которыми ярко горело рассветное солнце, но вскоре и они затянулись серой хмарью. Деревья, смоченные росой, сонно перебирали листьями при веянии прохладного ветерка. С дороги, шедшей по склону каменистого обрыва, была видна извилистая, окутанная туманным облаком речка в долине, заросли ольхи и мелких, кривых березок на ее мшистых берегах и обгорелый остов заброшенной и разоренной помещичьей усадьбы. И в душу Берсеневу лились все те же запахи и звуки страдающей родной земли, то же журчанье речных струй, кваканье лягушек, бормотанье болотных вод, и песнь тоски и печали — унылый зов кукушки. «И чего она раскуковалась?» спросил ехавший рядом с ним унтер-офицер Пресняков, уравновешенный и серьезный человек, ровесник Берсеневу. В Мировую войну служил он, как и Берсенев на том же участке фронта в Галиции, имели они общих знакомых, говорили о тех же местах, но никогда лично встретиться им там не довелось. Неделю назад познакомил их на штабном совещании командующий армией Токмаков и стали они друзьями. Был Пресняков коренной тамбовчанин из Моршанского уезда и так же, как и все кругом, крепко злился на большевиков. Его жесткие усики поднимались тычком от гнева, даже когда кто-то невзначай упоминал о коминтерне и об интернационалистах, и сам он, долговязый, юркий и белесый, в бою был неукротим. «У нас сражение скоро, а она вон сколько годов жизни нам всем накуковала», проворчал он вполголоса. «Значит добрая, птичка-то. Все вернемся живыми-здоровыми,» вставил свое слово зубоскал Егошкин, ражий крестьянский парень лет двадцати пяти. Он следовал за ними на своей чалой кобыле и при каждом шаге жестко плюхался в седле. Пресняков бывший не только начальником полкового штаба, но и отвечавший за обучение состава верховой езде, недовольно хмурился. «Зад отобьешь, ужо в пехоту переведу,» пригрозил он Егошкину. «Это тебе не за плугом ходить.» Кавалерийский полк Берсенева, вышедший из Кузьминoк на рассвете, вытянулся на покрытой лужами глинистой дороге, ведущей к реке Польной Воронеж. Берсенев предпочел разместить свой штаб во главе колонны. За ним следовали тачанки пулеметной роты, четыре сабельных эскадрона, укомплетованных в основном донскими и кубанскими казаками, шесть трехдюймовых пушек, два фургона принадлежавших медицинской части и, конечно, кухня; в общей сложности тысяча триста бойцов. Разведчики рыскали cзади, cпереди и с флангов, охраняя колонну от неожиданностей. Задача, поставленная Берсеневу, соединиться с основными силами Повстанческой армии в районе деревни Озерки, успешно выполнялась. Полк быстро продвигался вперед. К вечеру они подошли к деревне Щукино, по донесениям разведки занятой красным отрядом. После перестрелки и нескольких снарядов два эскадрона в пешем строю повели наступление, а два других глубоким обходом атаковали противника с фланга. Бой шел всю ночь, иногда затихая, иногда оглашая тишину тревожными пулеметными очередями. Враг был сбит и бежал, оставив много пленных. Войскам был дан короткий отдых для приготовления пищи и сна. Неунывающий и бодрый Егошкин, уже отчисленный из кавалерии, но участовавший в пехотном штурме, сидел на завалинке со своими земляками, курил, пряча огонек в кулаке, и шепотом разговаривал. «Удивляюсь я, робя; мало у нас в Расее своей сволочи, так, гляди, китайцев большевики приманили к нам погулять. Вона сгрудились,» он указал своим собеседникам на довольно порядочную толпу пленных, согнанных на площадь и окруженных офицерами с револьверами наизготовку. Пленные — низкорослые, желтолицые, с редкими острыми бороденками — боязливо косились на оружие, направленное на них. «Раздевайся, китайский интернационал, чтоб вам ни дна ни покрышки, и залезай в могилу,» долетел до них выкрик одного из офицеров. «Нагнал Ленин против нас мразь со всего света: тут и китайцы, и корейцы, и латыши и мадьяры!» «Вот я так и разумею,» продолжал мудрствовать из своего угла Егошкин, важничая перед внимательно слушавшими его однополчанами, «Мужик против мужика никогда воевать не станет. Мужик мужика понимает. Рабочий против мужика пошел воевать, потому как у него в городе на заводе, ничего окромя железяк нету; их не слопаешь. Вот шаромыжники и понаехали сюда с продотрядами. Пролетариат, называются. Пшенички, сала, да яичек наших им захотелось. Хрестьянин без города обойдется, много ли ему надо? Сам оснастку себе смастерит, деревьев в лесу полно, а топоры и гвозди еще остались; а вот город, никак нет, не обойдется; потому-то город и давит на хрестьян.» Егошкин сплюнул свою самокрутку на землю и крепче облокотился на винтовку. «Ты, Антоха, давеча спрашивал, что за гусь такой Ленин есть? Это самый злейший враг Расеи. Он, говорят, так русских испужался, что в крепости в Москве — городе заперся, там на стенах день и ночь караул рыщет да доглядывает, нет к нему никакого подступу, а охраняют его иноземцы, потому как сам он не русский и языка нашего не кумекает.» «Ну и полуночник же ты, Егошкин,» прервал его подошедший к ним командир взвода Пахомов. «Глянь рассвет скоро, а ты все пули льешь и загибаешь. И откуда ты все это напридумывал? Такого быть не может.» Взводный, бывший фельдфебель в императорской армии с роскошными трехэтажными усами, покрутил головой в недоумении. «А ну, всем на сеновал спать, ребята. Завтра опять пыль топтать будем.» Пахомов был ретивый командир и радел о своих подопечных как о родных. Четыре года просидел он в германскую в окопах в Беларуси под Барановичем, узнал воинскую науку вдоль и поперек, потом после революции, когда им всем казалось, что свершилась вековая мужицкая мечта, вернулся он домой в Козловский уезд жизнь налаживать, да не получилось. Расстреляли комиссары из продотряда его сыновей за утайку хлеба и жен их попортили; бросил в гневе избу Пахомов и пошел партизанить в отряд к Токмакову. Верил он, раз вся Тамбовщина поднялась, так за ней и вся Россия последует. Не может же такая власть на Руси задержаться! Он медленно шел по темной улице. Сна у него не было ни в одном глазу. Возле изб, широко зевая, бродили дневальные, а на дальнем конце на околице был виден конный патруль. На дворе, на сеновалах, на телегах везде спали солдаты. Они не раздевались и были при патронташах и подсумках. Полк могли каждую минуту поднять и бросить на позиции. Ночь была глухая и звезды на небе еще не бледнели. Их загадочные серебряные письмена раскинулись в вышине. Ветерок шелестел в соломенных крышах. Вдали раздавались редкие ружейные выстрелы. Пахомов выбрал себе место под стогом, растянулся и задремал. Сквозь его веки вполз желтый свет зари. Дежурный тряс его за плечо, «Поднимай роту. Приказ командира. Выступаем.» Сон слетел с Пахомова; он вскочил, будто бы и не спал. «Рота подъем!» кругом орали дневальные. Бивуак пришел в движение; оживленные и смеющиеся солдаты запрудили окрестности; к ручью повели поить лошадей; к дымившейся походной кухне вытянулась очередь; запрягались повозки. В восьмом часу утра полк выстроился и все в колонне заняли свои места. В авангард был назначен сабельный эскадрон хорунжего Коноводова со знаменосцем впереди. Раздалась команда и полк молодцевато прошел перед штабными, которые отдавали им честь. Полковник Берсенев напутствовал их, «Сегодня мы вновь наступаем. Уж вы постарайтесь… Чтобы красным пусто было!» Бойцы кричали ему Ура, но у каждого на сердце был холодок — вернется ли он из боя целым или живым. Запевала прапорщик Семенов, широкоплечий и могучий, с черными, вьющимися волосами над бойким лицом, завел любимую казачью песню, «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить; С нашим атаманом не приходится тужить». Полк грянул песню, заклубилась пыль, поднимающееся из-за леса солнце стало припекать. Следуя письменному приказу Токмакова, полк выступил из деревни напрямик по степи, сойдя с дороги, и в полдень развернувшись, занял позиции перед селом Озерки. По селу был открыт артиллерийский огонь, а с обоих флангов красные, окопавшиеся там, были атакованы кавалерией. После короткого сопротивления село было занято, защитники частью были взяты в плен, частью разогнаны; телефонные провода задолго перед атакой были перерезаны казацкими разъездами; эта мера лишила местный гарнизон возможности заблаговременно сообщить Шлихеру о нападении на них. Однако, через несколько часов большевики узнали о своей потере. Около четырех часов пополудни появились тучи красной конницы. Пять раз они бешено атаковали, но каждый раз с потерями откатывались назад под убийственным пулеметным и ружейным огнем спешенных частей кавалерии Берсенева, занимавших заранее подготовленные и пристреляные позиции на возвышенности. Со своим штабом с командного пункта, оборудованного в окопчике на вершине холма, Берсенев наблюдал освещенные заходящим солнцем упорные атаки советской конницы, несущейся волнами по окрестным лугам. Укрепившиеся в окопах недалеко от околицы повстанцы дружными залпами заставляли красных, подскакивающих с диким воем вплотную к ним, поворачивать назад, оставляя убитых. «Это перелом,» решил Берсенев и посоветовавшись с Пресняковым, следящим в бинокль за картиной боя, приказал начать наступление. После основательного обстрела из орудий позиций красных началась контратака. Звонко пропела боевая труба, послышался свист и конский топот и две сотни казаков ворвались в расположение неприятеля почти одновременно со стремительно налетевшими сбоку из лощины сабельным эскадронoм Коноводова. Они ударили в конном строю, врубившись в бегущих в панике красных, ускользнула лишь их конница. Развернув неприятельские орудия на оставленных батареях, бравые тамбовские артиллеристы открыли огонь вдогонку врагу. В этом славном деле было взято множество трофеев и несколько тысяч пленных. Остатки карателей в течение следующих суток были добиты пехотными полками Токмакова, заслонившими красным путь к столице губернии. Однако, Шлихер сумел ускользнуть.

Егошкин тяжело дышал. Перед глазами плыли круги, он дрожал и заикался, и был он вне себя. Свою гимнастерку, густо забрызганную кровавыми ошметками, он снял и сейчас, голый по пояс, замывал ее в тазу возле колодца на сельской площади. Озерки были только что взяты и представляли собой неприглядную картину. Валялись неубранные трупы, полуразрушенные дома пылали, военнопленные под командой нескольких солдат — повстанцев тушили пожар, передавая по цепочке ведра с водой, кто-то из них ломал стены багром, кто-то высаживал дверь топором, а жители попрятались по погребам. Егошкину был недосуг глядеть по сторонам. Полчаса назад на его глазах погиб их взводный Пахомов, а он, хоть и был рядом с ним, остался невредим. Жгущие воспоминания не покидали его. Взвод бежал с винтовками наперевес и Пахомов возглавлял атаку, подбадривая возласами своих ребят. Орудийные шрапнели разрывались над ними, выкашивая наступающих, диким вихрем взвизгивали пули, приказывая залечь и прижаться к земле, но они неуклонно продвигались вперед. «Держи интервалы! Цепь спокойнее! Не пригибаться!» кричал им взводный и Егошкин исполнял приказы, следуя почти вплотную за своим командиром. Над ним в воздухе раздался взрыв, глаза его захлестнуло, какая-то твердая штуковина ударив его в локоть, отлетела к ногам; горячая жидкость брызнула на него; он ощутил соленый вкус крови. Егошкин остановился и обтер ладонью лицо, с трудом понимая происходящее. Впереди зеленые силуэты солдат, сгорбившись, продолжали бежать к Озеркам. Прямо перед ним беззвучно лежал в широкой, полуобсыпавшейся борозде пашни Пахомов. Он лежал лицом вниз, руки и ноги разметались по земле, верхняя часть черепа снесена. «Царствие вам Небесное, Ферапонт Васильевич,» прошептал Егошкин. «Хороший вы были человек, да не судьба видно… Санитары!» что есть мочи заорал он и побежал догонять своих, на ходу cчищая частички мозга убитого, налипшие на затвор и ствол винтовки.

Не обращая внимания на шуточки проходивших мимо войск, Егошкин закончил стирку, выжал свою гимнастерку и аккуратно повесил ее на просушку на заборе опустевшего двора. Не спуская с нее глаз, он побрел к длинному дощатому строению, одного из немногих избежавших сегодня ярости войны. Там под стеной сидело несколько солдат из его роты. Утомленные тяжелым днем, они балагурили между собой, рассматривая и обсуждая всех проходящих. «Гляди, еще одного пленного ведут! Ишь длиннорылый!» тщедушный, рыжеусый солдатик ткнул своим закопченным пальцем в угрюмого, статного красноармейца в суконной остроконечной шапке в виде шлема, с красной звездой на налобнике. Он шел, опустив свою породистую голову вниз и угрюмо смотря себе под ноги. «Из каковских он будя? На рабочего не похож,» удивлялся солдатик. Конвой, состоявший из двух угрюмых и суровых казаков, гордо пропустил мимо ушей замечание незначительного по их мнению пехотинца, и повел пленного на допрос в штаб.

Заметно смеркалось. Тяжко нависшие облака расползались, застилая темнеющее бледно-голубое небо, которое все еще источало рассеянный свет. В сгущающихся сумерках окружающие предметы стали терять очертания, превращаясь в расплывчатые силуэты. Конвой вывел пленного за околицу. Здесь было тихо и безлюдно. Дикие полевые цветы издавали слабое неуловимое благоухание, которое не мог заглушить запах пожарищ. Путь их был недалек и вскоре они стояли перед большой брезентовой палаткой, в которой помещался штаб полка.

Два шеста подпирали ее крышу; внутри на гвозде, вбитом в один из них, висел керосиновый фонарь. Язычок пламени освещал пять застланных походных коек, хлипкий стол на длинных ножках, покосившийся на неровном грунте, и небольшую группу увешанных оружием военных, рассматривающих в свете фонаря бумаги, наваленные на его поверхности. «Разрешите ввести полонянина?» спросил с порога бородатый казак. «Давай его сюда,» Пресняков дочитал и положил на стол последнюю депешу от Антонова, только что доставленную нарочным из штаба армии. Казак скрылся, снаружи раздалась парочка энергичных восклицаний, звук пинка и в палатку влетел сероглазый юноша лет двадцати — двадцати пяти. С одного взгляда на его интеллигентное и изнеженное лицо можно было сказать, что он не принадлежал ни к пролетариату и ни к колхозникам, а скорее всего детство его прошло в дворянской семье, где гувернантки выучили его французскому и немецкому, а мама по вечерам играла Шопена на фортепьяно. Со связанными сзади руками oн с трудом сохранил равновесие и пробежав несколько шагов, сумел остановиться посередине помещения недалеко от стола. Последовала немая сцена. Все замерли, разглядывая его. Пленный был упитан и здоров, по всей видимости, нехватка съестных припасов в стране обошла его стороной и новехонькая униформа цвета хаки ловко облегала его атлетическое тело. Искрящаяся красной эмалью пятиконечная звезда была привинчена к накладному карману его френча. Четыре кубика, закрепленные в петлицах, говорили о высоком статусе этого человека в красноармейской иерахии. Щегольские бриджи и хромовые сапоги дополняли его одеяние. «Ротмистр Кусков, если не ошибаюсь?» челюсть пораженного Берсенева отвисла, глаза изумленно округлились и брови поползли вверх. «Что за маскарад?» «Так вы знакомы?» Пресняков перевел свой удивленный взгляд на полковника. «А из его документов следует, что Кусков помощник комдива в Приволжском округе РККА и член ВКП(б) с 1918 года.» Присутствующие в палатке командиры эскадронов засмеялись. «Простите, это я и есть, Николай Иванович,» длинные пушистые ресницы Кускова виновато моргнули. Он уронил голову и тяжело вздохнул. «Мы с вами расстались летом 1917 года в Галиции. Вы направлялись в Петроград к своей маме. Вы были безупречным офицером Русской императорской армии. Что с вами случилось?» «Черт попутал; вот что случилось,» Кусков обвел глазами своих слушателей и по печальному лицу его проскользнула судорожная гримаса стыда и смущения. «Не повезло мне. Только училище закончил в семнадцатом году и в армии месяц отслужил, а тут революция и Керенский свои новые порядки вводит. Армия развалилась; солдаты бесчинствуют; офицеров не признают; вернулся я в Петроград; там все на дыбы встало; чем мне заниматься? Помыкался я до зимы; кушать хочется; надоело на толкучке стоять и фамильные драгоценности на картошку с солью выменивать… Вот и пошел я в Петросовет в Смольном, а товарищи там за меня схватились: «грамотных у нас не хватает, а тут ротмистр к нам пожаловал!» Послали меня к другому вышестоящему товарищу из военного бюро и он меня обнадежил, «Mы вам ответственную должность в Красной армии подберем. У нас уже много старых генералов служат», и фамилии он стал перечислять, пальцы загибая: «Генералы Бонч-Бруевич, Лукирский, полковник Беседовский и даже сам Брусилов.' Так много он насчитал, что у него пальцев на обоих руках не хватило, а он все считал и смеялся. «И еще бывший поручик, а ныне военспец ВЦИК Тухачевский. Этот товарищ подает особенно большие надежды. Равняйтесь на него. Что же они глупее ваc?» говорит мне этот партиец. «Oфицерствo уже перешлo к сотрудничеству с большевиками, а вы все медлите. Они патриоты родины и вы должны стать как они. А какие замечательные должности у нас для вас есть. Только выбирайте! В старое царское время вы, как ротмистр, никогда бы и не смели мечтать стать командующим армией в вашем возрасте. А у нас, пожалуйста! Революция открывает вам дорогу! Вы покажете Врангелю, Колчаку, Деникину и всем старым генералам по ту сторону фронта, что вы, молодые в красноармейских штабах, не хуже их!» Голова у меня окончательно закружилась и я согласился.» «Что же ты своих продал, подлец? ощерился Берсенев. «Совсем нет. Я боролся за Советскую республику.» Его глаза были опущены. «За интернационал ты боролся, продажная тварь! Ты был правой рукой карателя Шлихера! Ты пришел грабить и убивать!» Практичный Пресняков попытался остановить словесную перепалку, «Нам надо знать численность вашей дивизии, вооружение, боевой дух и мораль личного состава; кто были командиры; имена сотрудников ВЧК и цель наступления.» Кусков растерянно округлил глаза, но ничего не сказал. «А самое главное; где прячется твой командир?!» выпалил Коноводов, крупный кряжистый казак всегда одетый в черную черкеску и шаровары с малиновыми лампасами, заправленными в сапоги. Поправив красующуюся на его голове кубанку, он добавил, «Этот пленный ценная добыча. Немедля его надобно отправить к Антонову. Там он запираться не будя.» «Так и поступим,» Пресняков отдал распоряжение отправить языка под усиленным конвоем для допроса в Козлов. Кускова увели, Берсенев с сожалением покачал головой, но совещание продолжалось еще час. По окончании все до единой бумаги со стола были убраны в кованый сундучок, который Пресняков запер ключом и повесил себе на шею рядом с нательным крестиком. Сундучок он собственноручно задвинул под свою койку, отряхнул свои руки и обтер жгутом сена стол. Кликнули вестового и он бегом принес им из полевой кухни горячий горшок с кашей, глиняную крынку молока и два каравая хлеба. Все проголодались и говорить не хотелось. Ужин был съеден мгновенно и подчистую и, когда скрежет ложек о дно пустого горшка и звяканье алюминиевых кружек утихли, Коноводов поднялся из-за стола, подмигнув двум своим друзьям таким же как и он, развеселым парубкам. Загоготав и с прибаутками они вышли. «На гулянку пошли,» догадался Пресняков. «Возраст такой. Девчат в селе себе уже присмотрели, к ним и отправились.» Он сидел, как оцепеневший, уставив глаза на казачка, прибирающего посуду и крошки со стола. Когда тот удалился, Пресняков промолвил после долгого молчанья, «Вот завтра воскресенье, а храма рядом нету.» «Я думал, что вы раскольник и в церковь не ходите,» Берсенев подал голос со своей койки. «Не раскольники мы, а старообрядцы. Раскол начали не мы, а патриарх Никон. Мы своих обычаев никогда не меняли и все так же с испокону веков двумя перстами крестимся. У нас все село — старообрядцы. Народ из соседних деревень на нас не нарадуется и говорит, что в одной только нашей вере и можно спастись.» «Ну, уж так ли? Все зависит от того как человек верит.» «У нас все беззаветно верят и грешников среди нас нет.» «Ну, и слава Богу,» зевнул Берсенев, зная, что переубедить его нельзя. «У нас в селе пьянства нет и все зажиточные,» не унимался Пресняков. «Потому-то красные товарищи к нам и зачастили. Требуют продукты, змеи ненасытные. Мы говорим «нету, все вам сдали», а они свое — «давай зерно, курей, яиц». Да мы их сами годами не видели и дети у нас голодные, а товарищи не верят. Выстраивали нас в ряды — шеренгами и лупили кулаками и плетьми куда попало. После отмачивались мы в бане или просто в пруду, некоторые по несколько недель не ложились на спину. В последний раз, года полтора тому назад взяли у нас все дочиста, у баб всю одежду и холсты, у мужиков — пиджаки, часы и обувь, а про хлеб нечего и говорить. И вот очнулся народ у нас в миру и пошел. А за нами весь уезд шел стеной, на десятки верст; с плачем, с воем жен и матерей, с всхлипываниями детей, с вилами, с железными лопатами, топорами и дубинами. Шли на райком в Моршанске, туда где «советская власть на местах». Они нас выпороли нагайками и зачинщиков расстреляли. Тогда-то мы и начали бузу всерьез. Откопали оружие, которое от генерала Мамантова осталось, и показали им кузькину мать.» «Это ужасно. И так четыре года. Действительно, население отчаялось от грабежей и поборов. Я слышал в селе сегодня, как крестьянки голосили: «Царь был дурачок, зато хлеб был пятачок, а теперь республика, не найдешь хлеба и за три рублика». Вот потому-то мы и воюем, Никифор Сергеевич. Сколько народа большевики обидели, неужели мы их не одолеем и из России не вышибем?» «Мать — Расея может и не пропала, за это мы поборемся, а народ большевики разделили и натравили друг на друга. Не забыли вы, что на фронте в германскую я командовал пулеметчиками? До лета семнадцатого мы честно по присяге воевали. А потом в полку — комитеты эти пошли, митинги, непорядок от этого, воевать не хотели и нам, которые присяге не изменили, не давали. Так на пулеметах этих мы и ночевали, чтобы их большевики не раскурочили. Нас наш же полк за это осудил и раcстрелял. Коих перебили, коих разoгнали. Ежели осталось в живых человек десять… так и того не будет. Я вот потом стал кумекать, что ведь большевики это немецкие агенты. Кому наруку было, чтобы в армии раскардаш пошел? Понятно кому… Неприятелю…» Фитилек в лампе над их головами затрещал, заметался и погас. «Керосин должно быть весь выгорел,» раздался голос Берсенева в кромешной тьме. «Пойду поищу.» «Не беспокойтесь, Николай Иванович. Час уже поздний, спать пора,» успокаивал его Пресняков. «Все таки поищу бутыль. Где-то должна быть. Я ее по запаху разыщу.» Широко раздвинув руки, наощупь Берсенев вышел в сырую, зябкую ночь. Холодный, пронизывающий ветер гулял по голой, плоской равнине. Тяжелые, разорванныя тучи, поминутно меняя свои очертания, неслись по черному небу, то заволакивая его, то оставляя просветы, через которые вдруг робко проблескивали две — три звездочки и тонкий месяц, чтобы через секунду — другую скрыться. Неподалеку, у едва серевшего в темноте шляха, вокруг одного из телеграфных столбов шевелилось несколько человеческих фигур; позади них угадывались очертания оседланных лошадей. Эти люди бодрствовали, держали винтовки в руках и полушепотом вели отрывистый разговор. «Я уж позабыл как моя женушка выглядит,» сетовал один из них, отрок с ломающимся баском. Он сидел на корточках и руки его обхватили трехлинейку с длинным, граненым штыком устремленным вверх. Лунный свет на мгновение озарил его ввалившиеся щеки и глубоко запавшие глаза. «Сколько нам еще скитаться как собакам?» спросил другой, привалившийся спиной к столбу. Его ноги, обутые в порыжевшие, сильно поношенные сапоги, были вытянуты вперед. Он жадно затянулся дымом из самокрутки и отбросил ее в сторону, стряхнув табачные крошки, налипшие на пушoк над его верхней губой. Третий часовой, пошире и постарше их, и тоже в длинной шинели и суконной шапке, стоял широко расставив ноги. «Bойна эта будет длиться долго.» Он пошевелился и встал поудобнее. «Пришло время антихриста. Уселся он в Москве на престоле и имеет власть над нашей землей. Слуги его творят беззаконие и нечестие, несправедливость торжествует, хотя величает себя наипервейшей справедивостью. Города и веси стали похожи на человеческие бойни, а гонений на церковь будет еще больше. Нечестивые будут хозяевами на Руси еще полтораста лет. Земля опустеет и станет кладбищем.» «А ты откуда про все это знаешь, дядя Панкрат? Прорицатель ты что — ли?» Панкрат не успел ответить. Десяток светящихся точек, словно падающие звезды, прорезали небо и молчаливо растворились в вышине. Дробот конских копыт заставил их встрепенуться и вскочить, «Стой, кто идет!» Одинокий всадник задержал свой бег и остановился. «Я гонец из штаба армии. У меня донесение к вашему полковнику.» «Николай Иваныч, это к вам,» патрульные заметили фигуру Берсенева на фоне светлого брезента палатки. «Пропустить!» Молодой крестьянин в фуражке, при сабле в разукрашенных ножнах и с револьвером на боку его серой, короткой шубейки, подъехал ближе. «Срочно приказано передать от командарма Токмакова,» козырнув, он передал пакет. В поисках света Берсенев вернулся в палатку и нащупал в углу ведро со свечными огарками. Выбрав самый длинный из них, он чиркнул огнивом, зажег огарок и прилепил его к столу. Стеарин закапал вниз, образовывая лужицу. Пресняков, почуявший недоброе, полностью одетый, уже стоял у выхода с маузером в руке. Прочитав депешу Берсенев ахнул. «Токмаков сообщает,» обратился он к своему начальнику штаба, «что Шлихер проскользнул через все наши заставы и с отрядом в пятьсот конников разгромил нашу базу в Кузьминке. Нашему полку приказано немедленно выступить в погоню. Трубите подъем.»