Они углубились в лес и исчезли из виду. Ехали они по бездорожью, местами пригибаясь к холкам своих лошадей, протискиваясь через густой, колючий кустарник и избегая низко растущих толстых ветвей, местами взбирались на пологие холмы, местами пересекали предательские болота или переходили в брод холодные, полные талой воды, ручьи. Они почти не разговаривали и каждый был погружен в свои думы. Савва и Сысой, так звали сыновей Евсеича, ехали с замкнутыми лицами, возможно мечтая о своих невстреченных невестах, а Берсенев, опустив голову, обдумывал свое возвращение в повстанченскую армию Антонова. Так прошел день, пока не опустилось солнце, на померкшее, синеватое небо выкатился ранний тоненький месяц и начало вечереть. Надеясь, что Хряпово невдалеке, они не искали ночлега в лесу и продолжали свой путь, рассчитывая найти его по прибытии в деревню. Похолодало, сумерки перешли в ночь, а деревни все не было. «Заблудились,» стали корить друг друга братья. Берсенев предложил остановиться на ночлег под любым подходящим раскидистым деревом и переждать до утра, но Савва разглядел впереди тусклый, дрожащий огонек. Он манил их, звал и пугал. Кто может там быть? Необходима осторожность. С упорством маньяка Москва продолжала посылать карателей в тамбовские леса и они появлялись везде и повсюду. Но может быть там друзья, которых они ищут? Замерев, путешественники всматривались в тени, кружившиеся вокруг огонька и вслушивались в несвязные обрывки разговора. Для братьев, выросших среди друзей, где самыми страшными злодеями был медведи и волки, происходящее было совершенно непонятным. Берсенев объяснил им, «Не верьте людям в кожанках с красными звездами. Они обманщики. Они ваши враги.» Подростки внимательно выслушали, но не понимали смысла его слов. Не отрывая глаз от огня, Берсенев стал вслух рассуждать, «Возможно, что мы близко от Хряпова; не так ли, ребята?» Они утвердительно кивнули. Тогда это могут быть рыбаки у костра. Я вижу отсветы пламени в воде. Есть ли там река?» «Нет» возбужденно сказал Сысой. «Там есть пруд!» «Возможно мы его и видим.» Из седельной сумки Берсенев достал свой знаменитый карманный фонарик и на мгновенье посветил себе под ноги. «Я пойду на разведку. Вы не двигайтесь и ждите меня здесь. Если безопасно, я подам вам знак; если услышите стрельбу, то меня хотят захватить красные; тогда без оглядки бегите.» Берсенев растворился в темноте. С винтовкой в левой руке, с кинжалом в правой он, извиваясь как уж и не поднимая головы, пополз к костру. Оказавшись в пределах слышимости человеческих голосов, он застыл, пытаясь понять разговор. Их было пятеро мужчин разного возраста собравшихся вокруг огня и пекущих картошку. Соли у них, по скудности времен, не было, но они были рады даже тем клубням, которые накопали в огороде. Обжигая языки и дуя на пальцы, они насыщаясь, вели неторопливый разговор. Калякали они о недавних похоронах уважаемых старейшин, расстрелянных неделю назад красными, об отсутствии зерна для весеннего сева, o надвигающемся голоде и разорении их края. «И откуда эти большевики на наши головы взялись?» сетовали они. Слушая их у Берсенева появилось чувство облегчение, что опасность миновала, но он продолжал таиться. Ему показалось, что голос одного из них знаком ему, но это было бы слишком невероятным совпадением. Он приподнялся, чтобы рассмотреть говорившего. Полный достоинства, медлительный и скуповатый в словах военный, одетый в видавшую виды шинель и кубанку, поразительно напоминал ему Преснякова, с которым он месяц назад служил в крестьянской армии. Рядом с ним на бревне сидели два повстанца в перекрещенных ремнями нагольных полушубках и по ту сторону костра он разглядел двух мужиков в зипунах и суконных шапках. Oднако Берсенев полностью поверил в свою неслыханную удачу, только когда один из присутствующих назвал его по имени — отчеству. Радость охватила Берсенева. Не поднимая головы, боясь испугать их и спровоцировать нечаянный выстрел, oн подал голос, «Никифор Сергеевич Пресняков, я командир вашего полка Николай Иванович Берсенев. Не стреляйте. Я здесь недалеко от вас. Не стреляйте.» От неожиданности мужчины у огня переполошились, как если бы услышали голос с того света. Схватив оружие, они вскочили, и отбежав несколько шагов, бросились на землю. Выставив впереди себя свои винтовки и револьверы, они таращились в темноту. Крестьяне же позади костра не шелохнулись и продолжая пережевывать картошку, непонимающе хлопали глазами. «Кто там есть — выходи с поднятыми руками!» Берсенев поднялся и пройдя десяток шагов, появился перед ними, улыбающийся, с винтовкой висящей на его левой руке стволом вниз. Пресняков бросился к нему. «Николай Иванович! Какими судьбами?» Они крепко обнялись. «Мой полк разгромлен. Ищу дорогу к Антонову. А вы, что здесь делаете?» «Мы уничтожили продотряд. Плохо, что когда пришли, опять опоздали. Они успели расстрелять половину наших мужиков и ограбить их, но вывезти провиант мы им не дали. Остановили подводы на выезде из деревни. Мы их захомутали и обратно на народный суд. Красные герои трепыхались и горячились, но сила в этот раз была наша. Мужики их всех в пруду перетопили. Там они и сейчас рыб кормят.» Берсенев навел световое пятно своего фонарика на полынью. Среди льдин лицом вниз плавал труп. «Если бы вам до Москвы добраться, и там такой же народный суд учинить, то все московские водоемы были б до краев полны,» изрек oн. Берсенев подошел к бережку, встал лицом в направлении, откуда приполз и стал крутить в воздухе своим включенным фонариком. Все смотрели на него с удивлением. «Не один я. Двое пострелов со мной. Евсеича семя. C утра к вам идем.» «Тихона Евсеича сыны?» подал голос один из мужиков. Ладонью он обтер картофельные ошметки со своей бороды. «Помню я их. Пять лет назад с матушкой ихней к нам в деревню пожаловали. Медвежьи шкуры на мануфактуру менять приходили. Очень резвые сынки у него.» «Его зовут Тихон? Мне он сказал, что имя свое забыл.» «Как человек свое имя может забыть? Придуривается он. Он всегда шелопутный был; не как мы в обществе. Перечил всем, все вокруг ему не так и каждое лыко в строку.» «Когда в церковь на литургию его звали, то он всегда бузил: «Тебе надо, ты и молись, а мне это ни к чему,»» подтвердил другой крестьянин в раздражении привстав с бревна и обтирая свои руки о штаны. Берсенев крепко задумался после своих слов, устремив свой взгляд в сторону, а потом добавил, «Не такой уж он и безбожник; изменился он; сыновей своих окрестить хочет.» «Окрестить хочет? Некому теперича крестить. Как раз красные попа с попадьей укокошили. Вон на погосте лежат. Могилы еще свежие. Две дочки ихнии успели схорониться в кустах и живыми остались. У меня сейчас пристроились. Всем миром их кормим.» «Какое горе,» Берсенев сняв шапку, перекрестился. «Вот мы сомневаемся,» подал голос другой мужик, совсем старый и немощный, направив свои слезящиеся глаза на Берсенева, «Откуда большевики берутся? Из турецкой стороны их к нам, что ли на телегах привозят?» Берсенев наклонил голову, ища лучший ответ. «Многие из них из — за границы к нам прибыли, это верно, но много есть и своих, доморощенных. Большевик ненавидит страну, в которой он живет и хочет переделать ее на свой лад, не спрося других, согласны ли они. Главное для него не страна, где он родился, на нее большевику наплевать, а мировая революция, то есть власть над всем миром. В большевике мы видим два типа человеческой природы — безнадежнo заумные идеалисты и закоренелые преступники, которым новый строй предоставил свободу убивать, грабить и насиловать. Других нет.» Послышался топот копыт, на который все тревожно обернулись, и из темноты появились один за другим всадники. Савва был первым, за ним Сысой, кавалькаду замыкал Байсар. Смышленные лица подростков были сосредоточены и полны важности. Они выполнили свою задачу: нашли Хряпово и доставили мешки. С высоты лошадиных спин они с удивлением озирались на новые лица. «Hе признаете меня?» обратился к ним первый мужик. «Я дядя Филат. Как ваши батюшка и матушка здравствуют?» «Благодарствую,» ответил за обеих Савва. «Кому подарки — то? Надоело мешки таскать.» «Фу — ты, смотри ершистый какой,» Пресняков взял его мерина за уздцы. «Парень хват. Берет быка за рога. Не иначе как генералом будет.» «Айда по домам, ночь уже, утро вечера мудренее,» предложил мужик, назвавший себя дядей Филатом. Все согласились и, залив костер водой, отправились в деревню. В безлунной ночи было трудно ориентироваться и Берсенев шел след в след за провожатыми. Даже в темноте он чувствовал присутствие большого скопления войск. Звякали уздечки, слышалось конское фырканье, из переполненных построек доносился храп, на околице перекликались патрули. Братьев взял на ночлег Филат, а Берсенев пристроился с Пресняковым в каком — то амбаре, где уже спало двадцать казаков.

Серый утренний свет брезжил через запыленное окошко. Во флигеле, в котором дядя Филат разместил их вчера ночью было холодно. Пузатая железная печурка с трубой выходящей под крышу давала скудное тепло и Савва и Сысой пододвинули лавки, на которых спали, к ней поближе. Лежебоками они никогда не были и быстро вскочили босыми ногами на земляной пол. Все им здесь было удивительно, все в диковинку, все им хотелось пощупать, и рассмотреть и сравнить с тем, что было дома. Они осмотрели верстак, заваленный стружками, рубанки, пилы, стамески, коловороты, молотки и молоточки, провели пальцами по лезвию, чтобы проверить остроту заточки плотницкого топора, и даже присели в недостроенные сани, которые мастерил на продажу дядя Филат. Распаковав родительские харчи, они всухомятку позавтракали вареной курятиной и ломтем ржаного хлеба и наскоро накинув свою нехитрую крестьянскую одежoнку, вышли на улицу. Было промозглое утро. По низкому серому небу мчались тяжелые с синеватым отливом облака. Истоптанный ногами прохожих и копытами лошадей мокрый снег покрывал широкую прямую улицу, образованную двумя рядами почерневших бревенчатых хижин. Сильные порывы сырого ветра трепали ветви деревьев и гнали печной дым в лица прохожим. Народу шло взад — вперед так много, что у братьев зарябило в глазах и не могли они на всех досыта наглядеться. Все они были пышные, занятые и неприступные, в медалях и орденах, кто на конях, а кто пешком, но все с оружием, в ремнях и патронных лентах и в сапогах со шпорами. Никто не хотел взглянуть на Савву и Сысоя, одетых в простецкие армяки и валенки с заплатами. Разинув рты и пораженные великолепием окружающего, стояли они бoк o бoк, прислонившись к забору. Две миловидные крестьянские девушки приметили их, но быстро отвели глаза. Каждая из них тащила коромысло с ведрами и им явно было тяжело. Братья не растерялись и когда девушки поравнялись с ними, предложили помощь. «Подсобить позволите?» Не дожидаясь ответа они подняли коромысла на свои плечи и понесли. «Куда требуется?» спросил Савва. «Вот наш дом,» ответила, та, что была чуть постарше и указала на избу дяди Филата. Девушки слегка улыбнулись. Oни были очень похожи друг на друга — невысокие, приземистые, кареглазые — одетые в одинаковые полушубки, ноги обутые в узорчатые лапоточки и с головами одинаково закутанными в шерстяные платки. «И мы отсюда!» хором воскликнули братья. «Только мы во флигеле.» Cтоя там посреди двора, оживленно беседовали Берсенев, Пресняков и Филат. «Да вот они и есть сиротки,» Филат указал на них глазами, «и уже с кавалерами. Зачем же я иx опекун? Они уже взрослые. Одной пятнадцать, а другой шестнадцать.» «Как все складывается,» засмеялся Берсенев. «У вас есть товар, а у нас есть купцы.» «Вы об чем?» Рот Филата открылся в удивлении. «Свататься мы к вам приехали.» Брови Филата высоко подпрыгнули и глаза округлились. «Свататься? Xoрoшo. У нас невест и вдов много. Половину мужиков красные истребили; малые да старые, ну вот и бабы еще остались.» Берсенев улыбнулся молодым. Они весело щебетали ни о чем. Похоже, что они были счастливы. «Они уже поладили. В их возрасте молодежь быстро сходится, не то что мы, старые ворчуны.» «Девушки еще не знают, кто эти ребята. Они очень религиозные и их надо спросить, хотят ли они выйти замуж за нехристей.» Филат посмотрел на Преснякова. «Я могу пособить. Если ребята желают, то окрещу их по православному обряду как положено,» подтвердил тот. «С этого надо и начинать, а потом про сватовство балагурить,» заключил Филат. «Как их зовут?» спросил Берсенев. «Вот та, что повыше Маня, а сестра ее Варя.» «Дядя Филат, можно мы девушкам наших лошадей покажем?» подошел к взрослым Савва. «Лошади у тебя смирные?» «Да.» «Тогда можно. Только кататься нельзя.» «Почему?» «Недозволено. На посиделки к Башмаковым сегодня вечером можете пойти, но чтоб больше ни — ни.» Филат погрозил указательным пальцем и насыпал ему из кулька жареных семечек. Савва вернулся в компанию и поделился с друзьями. Они дружно стали их лузгать, элегантно сплевывая себе в ладошки. Сысой разводя руками и надувая щеки рассказывал девушкам, как он поймал волка в прошлом году. «И глядит он на меня весь серый, зубами щелкает, и убежать не может, потому как лапа у него в капкане прищемилась.» Варя и Маня млели, ахали и восхищались его мужеством. Савва не хотел отставать. Он стал сочинять, что у них на хуторе живет кот — мудрец, который звезды на небе считает, мышам зубы заговаривает, хвостом пшеницу косит, а потом сам ее скирдует и обмолачивает. «И все хвостом?!» Изумленно Маня посмотрела на Варю и они прыснули со смеху. Как им было весело! Одним словом, через день случилось чудо великое: из незнакомцев — чужаков они превратились в самых лучших и задушевных друзей — приятелей. Они были ослеплены друг другом и нетерпеливо искали встреч. Тогда кровь их закипала, чувства бурлили, сердца трепетали. Все благоприятствовало зарождающейся любви. После обряда святого крещения ребята были в приподнятом настроении, гордясь своими кедровыми крестиками на тонких кожаных шнурках, которые им вырезали золотые руки Филата. Савва и Сысой переменились под влиянием взрослых. Пресняков познакомил их с пасхальным постом и они тут же отказались от скоромного, которым снабдила в дорогу иx мать. Берсенев рассказал им о наступающем светлом празднике Воскресения, а Варя и Маня читали им страницы из Священного Писания. Подарки, которые они привезли из хутора, были отданы по назначению и мешки опустошены. Филат все хотел сделать обстоятельно и после сватовства собирался навестить Евсеича на его хуторе. Все было бы очень хорошо, но шла война и отряду Преснякова требовались пополнения. Настал день и он сказал Филату, что Савву и Сысоя следует мобилизовать в повстанческую армию, а если не так, то сделают это вместо него красные. Задумались бывалые мужчины, не хотели они нарушать молодое счастье и нашли компромисс: пусть сыграют две свадьбы, а потом под ружье. Вот так съездили в Хряпово Евсеича сыны.

Тем временем смертная борьба не затихала ни на час. Силы советских росли. Они продолжали вводить в Тамбовский край новые и новые армии, в этот раз освободившиеся после Польской кампании. Сопротивление повстанцев слабело. Берсенев был затребован явиться в штаб армии к Антонову. Oн стал прощаться с Пресняковым, полк которого также получил приказ передислоцироваться. «Свидимся ли мы когда в этом мире?» Берсенев стоял возле оседланного Байсара, повернувшись спиной к конному взводу, выделенному для его охраны. «А как же,» Пресняков был оптимистичен. «Вот красных разобьем и пир горой затеем. Там и свидимся.» Он по — приятельски подмигнул своему другу. «По чарочке выпьем.» Пресняков задумался и добавил. «Если мы красных не победим, они колхозы введут. Тогда мужику крышка. В колхозах ведь как? Лодырь и разгильдяй хозяйственным мужиком правят. Очень злится народ на это. Один наш охотник так осерчал, что медвежьи капканы на красных взялся ставить. Семьдесят ихних угомонил.» «Погибает очень много людей. Одна часть населения уничтожает другую. Террор белых по свирепости не уступает террору красных, правда, начали террор красные, а белые только отвечают.» «Это точно. Народу мало в деревнях осталось. Что хряповских ждет после того как мы уйдем?» «Муки безмерные. В лесах прятаться им надо или за границу бежать. Но может отобъемся. Собирает Антонов силу великую большевиков воевать. Победим.» Обнявшись, они расстались.

Гуськом ехали они по глухой лесной дорожке. Всматривались и вслушивались, каждую минуту ожидая засады. Вокруг них, безучастная к людским страстям, переживаниям и конфликтам, природа совершала свой извечный круговорот. Весна вступала в свои права, все чаще блистало солнышко, все больше птичек возвращалось с юга. С каждым днем теплело и деревья были окутаны первой зеленью. Лес был уже не так прозрачен, как недавно, хотя листва еще не появилась; голые ветви, усеянные набухающими почками росли и менялись каждый час. Сквозь опавшие, прошлогодние листья проглядывала молодая, нежная трава. Недалеко от Берсенева ехал Егошкин, за отвагу и смекалку назначенный месяц назад командиром взвода. Его широкое и круглое лицо не изменилось и было сияющим и веселым как и всегда. Как и прежде любил он смеяться и дурачиться, однако зрелище, открывшееся за поворотом, заставило его прикусить язык. Среди жухлых голых кустов и островков нерастаявшего снега валялось множество мертвецов с раздробленными головами. Они лежали во всевозможных позах — вниз и вверх лицами, или на боках, скрюченные или выпрямленные, с руками раскинутыми или вытянутыми вдоль своих изгрызенных лесным зверьем тел. Сладковатый трупный запах наполнял воздух. Почуяв приближение отряда, метнулась в сторону стая волков с окровавленными мордами и неохотно взлетела парочка стервятников, расправив свои огромные, черные крылья. Все полезное, что могло найти употребление в деревенском хозяйстве — обувь, одежда, ремни, шнурки, застежки и пуговицы — было содрано с убитых. Побрезговали только исподним, клочки и лоскуты которого трепыхались на ветру. Берсенев приблизился и попытался представить себе, что здесь произошло. На остатках кальсон и нижних рубашек жертв местами проглядывали фиолетовые чернильные штампы со словом «казенное» между двух пятиконечных звезд. «Сколько они здесь лежат?» спросил, стоявший рядом Егошкин. «Не больше недели. Не сгнили еще,» ответил, не отрывая глаз от поляны Берсенев. «Думается мне, что это местные мужики красных подкараулили и расправились с ними по своему. Люди они прижимистые и скопидомные — даже веревки и пули на врагов пожалели — дубинками черепа им крошили.» Он грустно усмехнулся. «Не к добру все это. Насилие порождает насилие. Будет ли этому конец? Большая страна атаковала маленькую; сама стонет и терпит потери, однако с упорством и жестокостью продолжает наносить еще большие удары по пострадавшим и все мы захлебываемся в крови.» Он повел плечами и опустил голову.

Жертв становилось все больше. Чаще и чаще церковные колокола печально гудели и звуки их ударов широкими и мощными волнами угрюмо катились над Тамбовщиной. И в ответ горестно вздыхала мать-сыра-земля и слушало все, что на ней, и откликались и стонали от тоски души живущих, оплакивая погибших родных и близких. К унылым ударам главных колоколов вскоре примешивался дребезжащий похоронный перезвон колоколов меньшего разряда, так же разносившийся на много верст вокруг. Их отзвуки эхом отражались от озер, крутояров и чащоб, долго сопровождая отряд Берсенева на всем их пути к Козлову.

Взбешенные тамбовские псы надрывались от лая, привставая от ярости на цепях; блеяли в хлевах бараны и овцы; вo дворах хрюкали свиньи и беспокойно гоготали гуси, носились и ржали вспугнутые кони, забытые растерявшимися всадниками; и даже куры, привыкшие засыпать с заходом солнца, хлопали крыльями и взлетали на заборы, громко и испуганно кудахтая, в предчувствии скорой кончины в кастрюле супа; в то время как в домах, на улицах и на базарах беспокоились и замирали от страха обыватели, вчера закопавшие на огородах свои скромные драгоценности. Город был в состоянии шока и паники. На них наступала голодная, оборванная и очень обозленная армия Тухачевского. Битая Пилсудским под Варшавой и драпавшая без оглядки тысячу верст на восток, его армия искала противника полегче. Получив приказ Ленина ликвидировать восстание в месячный срок, cовнарком укрепил потрепанные полчища своего командарма десятками аэропланов, танков, бронепоездов, тяжелой артилерией, сотней тысяч красноармейцев и даже баллонами с удушающим газoм. Без сомнения, большевики не брезговали никакими средствами, борясь с тамбовчанами.

Главоперштаб повстанченской армии помещался в полукруглом и элегантном угловом здании уездной земской управы. Земцев давно и след простыл и дух выветрился, но красные, белые или зеленые, поочередно, в зависимости от капризов, случайностей и причуд войны, использовали этот маленький архитектурный шедевр как свой штаб. Пространство перед зданием было оживлено. Бегали проворные вестовые, дефилировал конвой конников, сопровождая вереницу подвод с грузом, тщательно накрытым зеленым брезентом, пара битюгов тащила полевое орудие, его длинный хобот покачивался на булыжной мостовой, тревожно и однообразно — уныло гудели телеграфные проволоки, протянувшиеся на череде столбов в специальное окошко на втором этаже и поминутно хлопала зарешеченная входная дверь, которую охраняли строгие часовые с ручными пулеметами Льюиса, установленными на треножниках. В приемной секретарь в форме прапорщика, с тяжелым револьвером в кожаной кобуре, оттягивающей его ремень, пропустил Берсенева в кабинет председателя управы. Когда — то чинное и солидное помещение за годы народной смуты пришло в упадок. Исчезли вычурные и громоздкие мебеля, причудливо изогнутые кресла, резные шкапы под потолок, пышные шторы с бахромой и раскидистые бронзовые люстры с шишечками и завитушками. Все было вынесено, разломано или использовано на дрова. Облупленые, исцарапаные и ободранные стены были испорчены всевозможными надписями. По странному стечению обстоятельств уцелели только массивный паркетный пол елочкой и стол, за которым сейчас сидел Антонов. По секрету рассказывали, что стол этот был наглухо привинчен к полу и в одной из его тумб был спрятан пистолет — пулемет, нацеленный на входную дверь. Схватившись за голову, Антонов громко кричал в телефон, «Присылайте орудия со снарядами, крупнокалиберные пулеметы, больше гранат и патронов! На нас идет современная армия! Они воевали в Европе. Саблями, штыками и шашками мы от них не отобьемся!» Раздраженно он c грохотом бросил трубку на рычаг и обернулся к вошедшему. «Наконец — то прибыл!» он поднялся и через стол протянул руку Берсеневу. «Где пропадал?» он выпустил облако дыма, жадно затянувшись папиросoй, тлеющюей в пепельнице. Антонов сильно переменился с той поры, когда Берсенев встретил его на совещании в cеле Шитово прошлой весной. Он похудел, в глазах проглядывала тоска и чувство обреченности. Линия белесых бровей над округлившимися глазами трагически морщинилась, от уголков губ к подбородку опустились складки горечи, щеки его горели, а на висках набухли вены. «Со мной все в порядке. Готов продолжить службу. Что от меня требуется?» «Сражаться. Защищать народ. Вот для чего мы здесь. Мы ведь остались одни. Больше нет ни Деникина, ни Врангеля, ни Колчака. Большевики взялись за нас в полную силу. Они превосходят нас во всем: в качестве и количестве вооружения и в количестве войск. У нас остались толпы крестьян с холодным оружием и устаревшими винтовками, десяток трехдюймовых орудий и несколько сотен пулеметов. Хорошо, что казацкие полки еще с нами. И то облегчение. Еще рассчитываем на это…» Он выдвинул ящик стола, вынул оттуда страницу, густо покрытую типографским текстом, и протянул ее Берсеневу. Тот стал читать содержание листовки, которое могло бы выжать слезы из камня.

«Воззвание к мобилизованным красноармейцам»:

«Братья красноармейцы!

Комиссары-коммунисты послали вас усмирить нас, как 0ни называют, бандитов… Но, дорогие братья, опомнитесь! Голос русского народа, а не голос властителей и комиссаров взывает к вам. Опомнитесь! Никаких бандитов, никаких разбойников нет, есть едино восставший страдалец русский народ. Голодный, холодный, измученный и разоренный вконец, загнанный комиссарской властью в тупик, — он не вынес гнета палачей-коммунистов, и разъяренный зверь поднялся с русским огромным кулаком на своих угнетателей, но не на вас и, тем более, не на тружеников-землепашцев /это было бы ужасно/, а на действительных врагов наших, врагов всего русского народа — кровожадных коммунистов. Пора перестать верить им, обманщикам… Идите к нам, нас не мало, нас много, нас — весь восставший родной вам народ. Идите общими силами строить с нами хорошую жизнь…»[4].