Лада немного помолчала и спросила:

— Я ответила на твой вопрос?

— Д-да. Пожалуй, да, — растерянно пробормотала я.

— Тогда, наверное, нам нужно попросить принести счет.

Я вздрогнула. Как «счет»? И это все?!

— А… да, конечно. Я сейчас схожу за официанткой. Но… как думаешь, мы бы могли как–нибудь встретиться еще раз?

— А зачем? — странно бесцветным голосом спросила Лада.

Действительно — зачем? Что она может думать о моих мотивах, если спустя год после нашей последней встречи, ничего толком не зная ни о ней, не о себе, я приезжаю в другой город и хочу увидеть ее снова? Ладно, предположим, я всего лишь собираю информацию о своем прошлом. Но она уже все рассказала. Может быть, она восприняла мою идею о второй встрече как флирт? Если и так, то было видно, что ее это совсем не радует. Возможно, она предпочла бы больше никогда меня не видеть. Ну а мне… а мне слишком больно было отпускать эту единственную подлинную связь с моим недавним прошлым.

Ничего подобного мне не почувствовать ни с Вардом, ни наедине с моим фотоальбомом. Только с этой необычной девушкой с зеленовато–серыми спокойными глазами. Мучаясь от невозможности хоть как–то передать это словами, я пустилась в сбивчивые объяснения.

— Я понимаю, как тебе может быть неприятна сама мысль о Джей. На твоем месте я бы тоже вряд ли захотела с ней встречаться. Но ее, по сути, больше нет… Она исчезла вместе с моей памятью. Остался совершенно другой человек. Ты только не подумай, что я чего–нибудь от тебя хочу, или рассчитываю на восстановление наших тогдашних отношений. Но, по крайней мере, мы могли бы… просто пообщаться.

Губы Лады искривила горькая улыбка.

— Знаешь, а ведь ты не так уж сильно изменилась. Та же поразительная неспособность понимать, что чувствуют другие люди. Нет. Прости, но нам точно не следует общаться. Даже просто видеться не следует.

Скрипнуло кресло. Я потерянно следила, как она аккуратно отсчитывает деньги за свой кофе, а потом засовывает руки в рукава своего клетчатого тонкого пальто. Мне хотелось окликнуть Ладу, попросить ее не уходить вот так… по крайней мере, не заканчивать наш первый — или все–таки последний? — разговор на такой неприятной ноте. Но мной овладело странное оцепенение, и я продолжала сидеть молча, вертя в пальцах зажигалку.

Уже собираясь уходить, Лада все–таки посмотрела на меня, и на ее лице внезапно отразилось колебание.

— То, что я только что сказала… это, разумеется, не значит, что ты не можешь на меня рассчитывать, — заметила она внезапно. — Если случится что–то серьезное, или тебе понадобится помощь — позвони. Но просто так, без повода — не нужно.

Я кивнула, мысленно гадая, что же могут означать ее последние слова. Она действительно считала, что обязана мне помогать? Или, может быть, ей просто стало неудобно, что она выплеснула всю свою обиду, предназначенную Джей, не на нее, а на меня, — то есть, по сути, все–таки другого человека — и ей невольно захотелось как–нибудь смягчить эффект от своих резких слов?.. Узкое серое пальто в последний раз мелькнуло у двери кофейни, и Лада исчезла. На мгновение мне даже показалось, что ее и вовсе не было, а весь наш разговор был всего лишь плодом моей фантазии — точно таким же, как десятки предыдущих разговоров.

Одна беда — в отличие от этого, они, как правило, заканчивались хорошо.

Было уже довольно поздно, и в последней электричке, на которую я все–таки успела, людей было очень мало. Помимо меня, в вагоне оказался только парень с плеером, который, сгорбившись, дремал на угловой скамье. Я устроилась на другом конце вагона и угрюмо уставилась в окно. Смешно сказать, несколько месяцев назад позднее возвращение заставило бы меня здорово понервничать. Возможно, я бы даже позвонила папе и попросила его встретить меня на вокзале. Кажется, с тех пор прошла целая жизнь… Мне казалось, что внутри у меня что–то надломилось, и оттуда вышло все тепло, оставив только ощущение саднящей пустоты. Не знаю, как описать это чувство лучше.

Когда я все–таки доехала до города, давно перевалило за полночь. Вокзал был совершенно пуст. Я шла через просторный вестибюль, залитый мертвым белым светом, навевающим невольные ассоциации с больницей, где меня лечили после «автокатастрофы». Темные стеклянные двери в противоположном конце зала отражали девушку в осенней черной куртке и нелепых мешковатых джинсах, идущую мне навстречу. В первую секунду я подумала, что это какая–то опоздавшая на электричку пассажирка, потом опознала свое собственное отражение — а еще через несколько мгновений поняла, что эта девушка все же была не мной, а Джей. Это была ее осанка и походка, ее выражение лица. По коже побежали мурашки. В этом было что–то странное, почти пугающее. Этот образ — мой и вместе с тем совсем не мой, это неотвратимое движение навстречу…

Во рту пересохло. Между нами оставалось меньше десяти шагов. Потом шести. Пяти… Я видела в глазах у Джей то же исступленное напряжение, которое испытывала в тот момент сама.

Три шага. Два.

Я протянула руку и коснулась отражения в двери. Клянусь, в тот момент мои нервы были так напряжены, что на какую–то секунду я почувствовала вместо гладкого, холодного стекла тепло чужой ладони.

А потом мир раскололся на две части — ДО и ПОСЛЕ.

Почему–то ярче всего вспомнился последний вечер перед акцией. Той самой, возле здания суда…

Часам примерно к десяти сидеть в квартире сделалось невыносимо. Я пошла в ближайший магазин, купила там бутылку «Черного барона» — самого дешевого сухого красного вина — и вместе со своей добычей вышла в терпкие августовские сумерки, направившись в сторону сквера, чудом уцелевшего среди высоток из бетона и стекла.

И этот сквер, и старая скамейка, затерявшаяся среди старых тополей, смотрелись по–домашнему уютно. Скамейка была низенькой и жесткой, но сидеть на ней было удобно. Я даже подумала, что с удовольствием осталась бы здесь до утра… Вино я пила прямо из горлышка, и в голове шумело все сильнее. Но своей главной цели я добилась — от воспоминаний о последнем разговоре с Ладой уже не хотелось выть.