Иначе делать надо.

– Око за око, - Йоська не собирался отставать.

– Зуб за зуб, - скрипуче произнес бог. И на плечо Гонцо легла рука. Тяжелая. Холодная. Да просто-таки ледяная. Когти пробили куртку, кожу и мышцы. Больно не было.

Вторая рука раскрыла рот Гонцо. Что-то хрустнуло, треснуло, и рука убралась.

– Я не хочу!

Йоськин визг стих, и Гонцо увидел, как новый бог ковыряется во рту Удода.

– Теперь хорошо.

Вяло подумалось, что лучше лишиться зуба, чем шкуры. Но Шипе-Тотек не думал останавливаться. Сложив пальцы щепотью, он вогнал их в Йоськину глазницу, повернул и вытянул, обрывая тонкий стебелек глазного нерва. Белое яблоко плюхнулось на тарелку, а вскоре к нему добавилось и второе.

– Око за око, - повторил бог, меняя глазные яблоки местами.

Удовлетворенный содеянным, он заботливо снял пылинки, налипшие на роговицу, и поинтересовался:

– Еще грешен?

– Н-нет, - Йоська и Гонцо ответили одновременно.

А Йоська, бухнувшись на колени, еще и добавил:

– Тебе отдаю! Тебе! Ты одним приношением навсегда сделаешь священными освящаемых!

И Шипе-Тотек крепко задумался.

Всю ночь он читал книгу, связывая прорехи в страницах новыми словами.

На следующий день к храму потянулись люди. Сонные и растерянные, переступив порог, они оживали. Шипе-Тотек сидел на алтаре. В правой руке он держал крест, а в левой - книгу. У ног Бога ковром лежала рыжая кошачья шкура, и люди, подходя к ней, останавливались.

– Грешен?
– спрашивал Шипе-Тотек.

И человек соглашался:

– Грешен.

А Йося бросал на шкуру камень. Ночью Гонцо собрал несколько корзин камней, но Йося все равно опасался, что на всех не хватит.

Отдав грехи, люди исчезали в боковом проходе. Оттуда уже доносился веселый перестук молотков. У Йоси он вызывал счастливую улыбку, и Гонцо тоже улыбался, и остальные, кому уже случилось испытать освобождение.

Аннетка пришла к храму в полдень. Ублюдок увязался следом. Он путался под ногами и жалобно мяукал, требуя взять на руки, но в руках Аннетка несла корзинку с подарками. Ей почему-то было стыдно, что подарки эти чужие. А еще, что Аннетка отдает не все - нож из белой кости она спрятала под юбку.

Но в храм ее не пустили.

В воротах встал Гонцо и новый глаз его, выпуклый и красный, уставился на Аннетку сквозь трещину меж веками.

– Тебе нельзя, - сказал Гонцо. И мясник подтвердил, что Аннетке в храм нельзя. И староста тоже. И прочие, кто только находился перед храмом.

– Почему?
– осмелилась спросить она. А Ублюдок выгнул спину и зашипел.

– Потому, что раскаявшиеся будут спасены. И освящённые - священны. Если ты будешь священна, то я не смогу придти к тебе.

И прочие кивнули, соглашаясь с Гонцо.

– Тогда передай ему, ладно?
– Аннетка протянула корзинку, и Гонцо, заглянув внутрь, кивнул.

Правда, передавать не стал - зачем богу золотые монеты и лисий хвост?
– но спрятал в углу храма, там, где стояли лишние доски. Гонцо не собирался красть вещи. Он отнесет их Аннетке. Завтра. А сегодня следовало закончить одно крайне важное дело.

Крест поставили на заднем дворе, и свежевыбеленный храм тускло светился в темноте. Черные стены домов были слепы, а черные тени людей - неподвижны.

– Да приступаем с искренним сердцем, с полною верою, омыв тела водой чистою...
– громко читал Йоська, вытаскивая из памяти позабытые слова.

А Гонцо разбрызгивал ледяную воду. Он очень старался, чтобы досталось всем. И сам вымок до нитки, чему и радовался премного.

Шипе-Тотек сидел у креста. Книга в его руках размокала и расползалась грязными лохмотьями. Но дочитать он успел. Новое знание смущало.

– И когда пришли на место, называемое Лобное, там распяли его. Он же говорил: радуйтесь!

Повесив ведро на крюк, Гонцо подошел к Шипе-Тотеку и снял плащ...

– Распявшие его делили одежды его, - Йося-Удод завернулся в плащ и нежно провел ладонью по старым шкурам. От прикосновения те трескались и сухим пеплом падали на землю.

Гвозди с хрустом пробили запястья Шипе-Тотека и увязли в сочной древесине. На всякий случай Гонцо обернул руки веревкой: уж больно тонким и ненадежным выглядело божественное тело. Только сердца в банках стучали в прежнем ровном ритме, да все никак не мог подстроиться под них старый механизм часов.