Шрифт:
Поднимали крест всем миром. А подняв, свалили к подножью принесенные камни. Люди очень радовались освобождению. Шипе-Тотек ждал.
Его ожидание затянулось на три долгих дня, и часы, устав гнаться за временем, замерли. Теперь во дворе храма всегда была без одной минуты полночь.
А потом людям надоело сторожить бога.
– Я принесла тебе подарки, - сказала Аннетка, глядя снизу вверх.
И Ублюдок, прижавшись к ее ноге, выгнулся дугой. Рыжая шкура его, изрядно измазанная, тоже выгнулась.
– Я приносила их раньше, но мне сказали, что к тебе нельзя. И Гонцо обещал передать, а не передал. Они снова все принесли мне.
Бог молчал.
Он был огромен и в то же время ничтожно мал на этом кресте. Дерево сочилось соком, от которого прорастали камни. И Аннетка, прикоснувшись к ростку - тонкий-тонкий стебелек с лиловым шаром цветка - улыбнулась.
Бог был настоящим.
– До тебя приходили другие. И уходили. И снова приходили. Все читали книгу.
– Книги больше нет, - ответил Шипе-Тотек, и голос его был тих.
– Но ты же помнишь, что в ней?
– Помню.
Аннетка осторожно отодвинула цветок и взобралась на каменную кучу.
Бог висел высоко. Крест стоял прочно. А люди могли вернуться во двор. Вряд ли они бы обрадовались, увидев, что делает Аннетка.
Нож из белой-белой кости вошел в древесину. Лезвие скользило, как струна по ладони. Стонало волокно, хрустели кости креста, старалась Аннетка. Бог смотрел на нее и улыбался.
Он знал, что время пришло. И когда крест покосился, закрыл глаза. Падать было неприятно.
Лезвие истончилось до прозрачности. Будто бы не нож в Аннеткиной руке, но льдинка: подуй и растает. Аннетке было жаль ножа, но еще жальче - Бога, которого бросили, как бросали всех прочих. Она развязала узлы, вытащила гвозди и помогла Шипе-Тотеку сесть.
– Боги приходят и уходят. А люди не меняются. Почему?
– спросила она.
– Боги - это боги. Люди - это люди, - ответил Шипе-Тотек и посмотрел на часы. Стрелки сдвинулись, обрезая последнюю нить существования мира.
– Пусть так. Но зачем тогда?
Поймав шкуру, Шипе-Тотек кинул ее на Ублюдка, и все стало как прежде. Сейчас бог уйдет и люди забудут, что он был здесь.
– Я не хочу, чтобы не менялось, - Аннетка протянула нож.
– Вот. Мне больше нечего дать тебе.
Колокол не запел - застонал, и голос его содрал свежую побелку со стен храма.
– Я не помню, откуда взялся этот нож. Может, он всегда был.
– Может, - Шипе-Тотек когтем приподнял подбородок и заглянул в глаза.
Он смотрел бесконечно долго, вытягивая каждую минуту Аннеткиной жизни. Она же, решившись, прижалась губами к его губам. Шипе-Тотек больше не вонял тухлой рыбой.
– Ты же уйдешь?
– шепотом спросила она.
– Уйду.
– Возьми меня с собой. Пожалуйста.
Шипе-Тотек кивнул и, приняв нож из белой кости, вырезал сердце Аннетки.
– Спи, - сказал Шипе-Тотек, поднимая тело. Кровь падала на землю, становясь живительным древесным соком, и зеленые стебли тянулись навстречу.
И вновь ударил колокол, сбрасывая стены храма. Крыша же покачнулась, но устояла на четырех столпах.
– Спи, я подарю тебе звезду, - Шипе-Тотек возложил тело на алтарь и закрыл дыру в груди крестом. Черная кровь поила камень. И камень рождал звезды.
Аннетка смотрела, как дыхание бога окутывает ее сердце, замыкая в стеклянном пузыре. Стенки его становились толще, а внутри появилась розовая кисельная жижа.
– Дана мне всякая власть, - грудная клетка Шипе-Тотека раскрылась.
– И судим будет каждый.
Очередной удар колокола обрушил храм.
В третий из безымянных дней Шипе-Тотек спустился в долину. Был он столь худ, что кожа присохла к черепу, обрисовывая все бугры и впадины. На спине она треснула, и белые позвонки выглядывали из разрыва, точно личинки из куска гнилого мяса. Плащ из свежеободранных шкур, прихваченный застежкой - два разноцветных глаза на белой костяной игле - волочился по земле. Позвякивал инструмент, а в груди бодро стучали четыре сердца.