Когда она стала теплой, я иду в гостиную с сонными глазами и уставшей походкой. Сажусь на диван, укачивая Джеймса на руках, и вожу соской по его губам.

Я понимаю, что это плохая идея кормить его каждый раз, когда он просыпается. Я знаю все о важности кормления по часам и срыгивании и приучении его успокаиваться самому. Я понимаю, что он не может быть голодным, так как ел час назад. Но вся эта пытка с недостатком сна не просто так. Поэтому к чертям всю эту ерунду, ради надежды вернуть его — и меня — ко сну как можно скорее.

Он делает два глотка из бутылки, а потом выплевывает, поворачивая свою голову с открытым ртом: «Уааааа.»

Я смотрю вверх на потолок и проклинаю все на свете.

— Что ты хочешь, Джеймс? — мой голос на грани отчаяния. — Ты сухой, я держу тебя на руках, пытаюсь покормить тебя — какого черта ты хочешь? — я иду назад в спальню и беру со стола чековую книжку.

— А деньги сделают тебя счастливым?

Смешно — да, я знаю. Не судите меня.

— Я дам тебе десять тысяч долларов за четыре часа сна. Я прямо сейчас выпишу тебе чек.

Я машу чековой книжкой у него перед лицом, надеясь его отвлечь.

А его это раздражает еще больше.

«Уаааа...»

Швыряю чековую книжку назад на стол и возвращаюсь в гостиную. Начинаю нарезать круги, тихонько укачивая его на руках, похлопывая его по попке. Знаете, должно быть, я совсем в отчаянии — потому что я пытаюсь петь:

Я останавливаюсь — какого хрена ребенок захочет птичку пересмешника? В этих детских песенках нет никакого смысла. Я не знаю никаких колыбельных, поэтому перехожу к следующей лучшей вещи — «Enter Sandman» группы Металлика:

«Уаааааааааааааа.»

Когда и это не помогает, я сажусь на диван. Кладу Джеймса себе на колени и рукой поддерживаю его за головку. Смотрю на его личико — и хотя он до сих пор орет, я не могу удержаться от улыбки. А потом, тихим спокойным голосом начинаю с ним говорить.

— Знаешь, я понимаю. Почему ты так расстроен. В один момент ты плавал в амниотической жидкости — где темно, тепло и тихо. А потом, минуту спустя, тебе холодно, повсюду яркий свет и какой-то придурок колет тебя в пятку иглой. Весь твой мир перевернулся с ног на голову.

Поток слез начинает уменьшаться. Хотя всхлипывания еще продолжаются, его большие карие глаза смотрят на меня. Я знаю, что существует теория, будто младенцы в этом возрасте не понимают языка, но — как мужчины, пытающиеся избежать работы по дому — думаю, они знают больше, чем делают вид.

— Я испытывал то же самое, когда повстречался с твоей мамой. Вечно искал приключений, проживая охрененно фантастичную жизнь — и тут появилась твоя мама и послала все к чертям собачьим. На меня слишком много навалилось: и работа, и мои субботние вечера. Но об этом в следующий раз, но правду говорят: ты проводишь девять месяцев, чтобы выбраться на свет, и остальную часть жизни пытаешься забраться туда, откуда вылез.

Я смеюсь над своей собственной шуткой.

— Тебе, наверно, не захочется этого слышать, но твоя мама шикарна — у нее самый лучший зад, который я когда-либо видел. Тем не менее, мне, действительно, нравилась моя старая жизнь, и я не мог представить чего-то лучше. Но я был не прав, Джеймс — влюбиться в нее, заслужить ее доверие, твое рождение — самое лучшее, что я делал.

Он больше не плачет, но просто внимательно меня рассматривает.

— Привыкнуть может быть сложно… но оно того стоит. Так что не мог ты быть к нам немного снисходительным, пожалуйста? Мы так сильно тебя любим — я не могу дождаться, чтобы показать тебе, как прекрасна может быть жизнь. И ты не должен бояться, потому что всегда будешь в тепле и сытым. И обещаю, я никогда, никогда не позволю чего-нибудь плохому случиться с тобой.

Его маленький ротик открывается от растяжного зевания. А глазки начинают потихоньку закрываться. Я поднимаюсь и снова начинаю ходить по комнате, медленно.

С другой стороны комнаты доносится шепот Кейт.

— Ты точно уговоришь любого, Мистер Эванс.

У нее взлохмаченные волосы; моя футболка с колледжа висит на ней мешком и практически достает ей до колен.

— Ты почему не спишь? — спрашиваю я.