Со временем здесь будет городок, который не уступит ни в чем американским городам по ту сторону пролива. Называться он будет, скажем, Краснолаврентьевск. В нем будет электрическое освещение, улица Карла Маркса с деревянными мостовыми, кинематограф, милиция, клуб, где драмкружок будет инсценировать Гладкова и Сейфуллину.

Покамест, впрочем, до города еще очень далеко. Школа и интернат должны были быть окончены к нынешнему лету, но они не готовы. Строительные рабочие, завезенные сюда в прошлом году из Владивостока, переболели цингой, работа их была малоплодотворной. Кстати говоря, место для постройки будущего города выбрано не очень удачно. Дома строятся в низине, куда во время таяния снегов стекают воды, заливая здания и бараки. Часть бухты Лаврентия, где выстроена культбаза, открыта для ветров, и во время бури суда должны уходить штормовать в океан. Между тем километрах в пятнадцати в глубину залива есть небольшая прекрасно защищенная гавань. Ее указал в прошлом году Кнудсен, когда понадобилось перегружать товары с совторгфлотского парохода на его шхуны в безопасном месте.

Через час в главном бараке начнется общее собрание работников культбазы, посвященное распределению культурных сил на время, пока стационарные учреждения не будут достроены. Я непременно буду на собрании.

Я приехал в бухту Лаврентия для того, чтобы увидеть, как идет жизнь этого самого отдаленного из сети культурных очагов Восточной Сибири. Я мог бы остаться в Уэллене. Шхуны Кнудсена, перед отправлением на Колыму, должны зайти и в Уэллен, и в Лаврентий.

В Уэллене меня отговаривали от поездки. Между базой и чукотской администрацией существует некоторый антагонизм. Уэлленцы считают, что культбаза должна быть подчинена рику и не имеет права проводить ни одного мероприятия без «согласования и увязки» его с властями. Со временем, может быть в будущем году, центр чукотского района будет перенесен в бухту Лаврентия. Тогда этот вопрос изживется сам собой. Во всяком случае, смешно требовать от заведующего базой, чтобы он ездил за восемьдесят километров от бухты согласовывать каждое свое решение. И это при чукотских способах сообщения — зимой на собаках, летом на лодке по океану.

Однако выехать из Уэллена в Лаврентий было не так-то просто. Барометр Гребича показывал колебания давления, совершавшиеся с такой быстротой, что следовало ожидать бурной погоды. Я не рисковал отправиться в путешествие в обыкновенной байдаре.

Необходимо было достать для поездки деревянный вельбот. И сделать это было не легко, несмотря на то что я предлагал тому, кто доставит меня, три ящика содовых галет. Август — время охоты. Для чукчи отдать сейчас свой вельбот — то же самое, что русскому крестьянину отдать лошадь во время пахоты. В конце концов, однако, обещанные галеты победили. Я нанял вельбот Пиляуге.

Как быстро все-таки я усвоил психологию чукчей, для которых вельбот — предел материального благополучия. Если бы прежде мне показали вельбот Пиляуге и сказали: «Вот в этой лодке вам придется отправиться за сто километров по морю, а если начнется ветер, вы должны будете в ней штормовать, потому что к берегу подойти нельзя — вас сейчас же разобьет о камни», — конечно, я пришел бы в ужас. Теперь, когда я испытал, что такое плавание в неустойчивых байдарах, деревянный вельбот грузоподъемностью в одну тонну кажется мне надежным судном. Я готов плыть в нем через весь океан.

С вельботом поехали восемь гребцов. У руля сидел Пиляуге. Я был подгребным и месил воду маленьким, коротким веслом, оборотясь лицом к корме.

Мы обогнули землю Пээк, в несколько часов достигнув Наукана, и снова повернули на запад, все время держась берега. За Науканом мы перешли из Ледовитого океана, на котором находится Уэллен, в Тихий.

Пиляуге правил в направлении Дежневской фактории. Сделать крюк безопасней, чем идти наперерез к бухте Лаврентия вдали от берега. Фактория находится, вопреки названию, не на мысе Дежнева, а в пятнадцати километрах от него, в поселке Кенгыщкун. Я настороженно вглядывался в берег, но не мог ничего рассмотреть.

— Где же, Пиляуге, ты говорил — за мысом фактория? Ничего не видно.

— Вот, вот, там, на пригорке, смотри, зеленые. Одна, другая, третья, четвертая яранги. А вот, левей, серый дом — это фактория. Еще слева от нее — дом Карпенделя.

— Как? Это все?

Отсюда, с большого расстояния, селение казалось без предела жалким и затерянным. Два приземистых дома, плоский холм, на котором едва заметны были яранги.

Осторожно поворачивая вельбот, мы подошли к самому берегу, подталкиваемые волнами прибоя. Чукчи выскочили в воду и вытянули лодку на камни. На берегу никто нас не встретил. Да и кому интересна лодка чукчей. Они каждый день пристают к селению для того, чтобы обменять пушнину на товары фактории.

Низкий дом фактории, с пристроенной неизвестно для чего крытой террасой, серел на пригорке. Я постучал в дверь.

— Кто там? — по-чукотски произнес чей-то хмурый голос из-за двери. — Приходите через час — тогда буду торговать. Сейчас я отдыхаю.

Однако я дернул дверь и вошел. Открылась закопченная, темная комната с низким потолком, доверху увешанная всякими местными изделиями. На полу валялись разрисованные чукчами моржовые клинки, кухлянки из пуха с утиных головок, меховые чулки, связки черных пластинок китового уса. Посередине комнаты на койке лежал длинный, смуглый и бородатый человек. Он встретил меня довольно равнодушно, но все-таки предложил садиться и спросил, не хочу ли я чаю. Я поблагодарил. Обо мне он уже слыхал от чукчей, и я его мало интересовал. Это был заведующий факторией, без смены проживший на Чукотке четыре года. Теперь он доживает здесь последний год и ждет перевода на одну из факторий Камчатки. «Все-таки поближе к материку». У него странная фамилия — Правдун. Кажется, он цыган.

Правдун живет на фактории не один. У него есть помощник. Какой-то кладовщик Миша. Мне не пришлось его увидеть. Он ушел в тундру охотиться на евражек.

Фактория находится в этом же доме с другого входа. Обстановка как в магазинах — полки, уставленные небогатым ассортиментом северной торговли. С потолка свисают изжелта-белые шкуры песцов с пушистыми хвостами — сушатся.

Выпив чаю, я снова пошел к вельботу, боясь, что ночь, если мы промешкаем, застанет нас в дороге. Ближайшее береговое стойбище, Поутэн, лежит отсюда в восемнадцати километрах. Гребцы закусывали вяленой тюлениной, сидя согнувшись под байдаркой, защищавшей от холодного ветра.