Сегодня утром возле мыса Чигайакатын шхуна стала на рейде в небольшой, защищенной от ветров бухте. Эта бухта, между прочим, имеется только в маршрутной карте Кнудсена. У меня есть с собой карты Гидрографического управления — там бухта не отмечена. Здесь стоит дом русского зверолова Алексеенко, одного из нескольких десятков русских охотников, разбросанных на линии в несколько тысяч километров — от мыса Дежнева и почти до мыса Челюскина.

В прошлом году уполномоченный Госторга заключил с ним договор на организацию разъездного агентства по приемке пушнины, которое будет работать среди оленных чукчей. В этом году Кнудсен принял на себя обязательство завезти Алексеенко обменные товары для его будущих операций.

Подъезжая в шлюпке к берегу, мы с удивлением отметили, что Алексеенко не вышел из своего дома, чтобы встретить нас. Мы направились к дому. Оказалось, что он пуст. Внутри его нет ни одного человека. Однако вся обстановка осталась цела. Она заключается в разбросанных по полу медвежьих шкурах, развешанных по стенам кухлянках, оленьих окороках и гигантских непромокаемых торбазах. В доме Кнудсен и Баллистер устроили маленькое совещание.

Ясно, что Алексеенко не ушел на промысел. Он не взял бы на охоту ни своей жены-чукчанки, ни детей. Кроме того, он не захватил даже с собой оружия. В углу комнаты, на закопченной медвежьей шкуре, лежали отрубленные собачьи головы и мохнатые хвосты, обмазанные кровью. Это было похоже на остатки какого-то кровавого жертвоприношения.

Я высказал свою мысль Кнудсену. Он только улыбнулся и покачал головой.

Мне показалось даже, что он был явно доволен, когда мы выходили из дома исчезнувшего зверолова. Вероятно, это должно было лишний раз доказать мне, русскому, что без помощи Кнудсена на этом берегу не обойтись.

Мы вышли на мокрый, скользкий и болотистый луг. Несмотря на август месяц, он не вполне еще очистился от снега. Кнудсен повел нас наверх.

— Здесь поблизости должно быть маленькое стойбище туземцев. Я видал его в тысяча девятьсот десятом году.

На взгорье действительно стояла низкая, похожая на чудовищный гриб, чукотская яранга. По ее поверхности, под ветром, хлопали обрывки сгнивших шкур, гулко, как по барабану. Дикие ободранные собаки с острыми волчьими ушами кружились на алыке, привязанные к гибкому, как перо огромной птицы, китовому усу, воткнутому у завешенного входа.

Хозяин яранги сидел на корточках и пристально глядел на стоящий перед ним ящик, мерно покачивая головой. Рядом возилась его жена, выскребывая из зловонной и глубокой ямы остатки зимнего запаса копальхена (моржового мяса), скисшего и зачервивевшего. Несмотря на дождь и холодный ветер, она была обнажена до пояса. Зимой, во время жестоких морозов, чукчанки ходят точно так же — с открытой, болтающейся в воздухе грудью. К этому женщин приучают с детства. По-разному устроена меховая одежда мальчиков и девочек. У девочек на груди и на спине — огромный вырез.

За женщиной бегал проворный чумазый мальчишка лет пяти, на ходу стараясь поймать ее грудь. Чукчанки поздно кормят детей. В Анадыре мне говорили об одной женщине на мысу Беринга, кормившей своего сына до пятнадцати лет. Когда ему исполнилось семнадцать, она стала с ним жить и имела от него ребенка. Я расспрашивал об этой чукотской Иокасте Кыммыиргина в Уэллене. Он смеется: наверно, правда есть глупые женщины, в Инчауне тоже жила одна женщина — сын ей сделал ребенка,

Наш приход не произвел никакого впечатления. Это сразу показалось мне очень странным. Для других стойбищ прибытие белых людей было великим событием. Всегда, когда приходят шхуны и пароходы, к ним в байдарках стягиваются береговые жители за добрую сотню верст.

Женщина продолжала свою работу, изредка отмахиваясь от мальчика рукой, как от назойливого овода. Мужчина не повернул к нам головы даже тогда, когда мы подошли совсем близко и остановились рядом с ним.

Ящик, возле которого сидел чукча и который он с таким вниманием разглядывал, был граммофоном. Это был памятник минувшего благополучия, оставшийся от времен, когда якутские купцы из кожи лезли, чтобы конкурировать с приходящими из Берингова пролива американскими шхунами, и заваливали северных чукчей товарами. Шумные годы обилия мехов и пьяного буйства на кочевых ярмарках, где белый и голубой песец принимались на круг по одной цене. Граммофон хрипло и отрывисто лаял: «Признаюсь аткравенна, я женьщен рапп, прид ва-ами я нимею, сигда вам ратт! Пришел фчира г знакомай, и о скандал — ее, я призынаюсь, сасем не взнал: и чем я высхищался у ней сигда, пакоилось на тумм! би! зупки, выласа… за зупки, гласки, но без агласки, тарита, рита, рита, тари, тата!»

Кнудсен похлопал чукчу по плечу и быстро заговорил с ним на наречии носовых людей.

Я удивляюсь Кнудсену. Он говорит с туземцами так бегло, словно в Сиаттле и Сан-Франциско ему всегда приходилось говорить на их языке.

— Какой пынгитль? — спросил Кнудсен.

Пынгитлем называется перечень новостей, неизменная сплетня тундры, которую передают друг другу полярные туземцы при встрече. В пынгитль входят рассказы о поездках по тундре русских людей, о состоянии стада у оленных, о морском лове у береговых, о браках, о бедствиях, о рождении детей — словом, о всей жизни.

— Мы перестали ждать ваших торговцев, — сказал чукча, — они нам больше не нужны. Мы больше никогда не будем брать граммофонных пластинок, чай, муку, галеты. Если мы умрем голодом, то пусть умрем. Пынгитль побережья такой — зверя не было, рыбы не было, олени табунных людей заболели копытницей и подохли, по лагерям ходит красная лихорадка. О русских разговор такой: Алек-Чеен-Кау ушел не знаю куда, а новый русский человек из колымских стойбищ — человек с пером — считает людей и яранги, — он пошел пьяный по торосам и упал со льдины вниз. Вот весь пынгитль.