«Леди и джентльмены… дух первых пионеров, с ружьем и топором, проникавших в леса Америки… культура и цивилизация, завоевывающие самые отдаленные уголки мира… Миролюбие американского народа… наше здание стоит на крепкой основе… Леди и джентльмены!»…

Третий раз наступили сумерки. Порывисто задувает ветер. Льды опять начинают раздвигаться и отходят куда-то вбок. Полыньи стали огромными, как черные пропасти. Нас несет на восток.

Как быстро все это произошло! Могло ли мне еще неделю назад прийти в голову, что сегодня я буду на пути в Америку. «Нанук» потерпел аварийную поломку и не может продолжать путь. Плохо работает руль. В машине пробиты сепараторы, и из них выходят прогорклые газы, наполняя зловонием всю шхуну. Свободные от вахты матросы стоят возле сепараторов, поминутно обвертывая их мокрыми тряпками.

За эти несколько дней я много раз готовился к смерти. Сейчас мне странно ощущать обычность мира, снова установившегося вокруг меня. Однако это чувство быстро проходит. Мне хочется пойти в кают-компанию — я слышу: там пьют чай, звенят ложечки и Кнудсен смеется какой-то шутке Боббса — и начать рассказывать о пережитом. И все-таки я не двигаюсь и остаюсь в своей каюте. У меня такое состояние, как будто я обращен в пустырь, разрушен и разбит ветром, словно через меня прошел центр урагана.

Шторм начался в четверг.

Я проснулся в своей каюте в три часа утра. Вокруг была спокойная тишина движения. Глухо ходила машина где-то в глубине судна. За стеной плескалась бесконечность, набегая слабым шорохом волн. Потрясающее одиночество полярной ночи сдавливало меня. Я представил себе темный шевелящийся океан, по которому плывут медленные безглазые льдины. И среди этих льдин, вод, темноты, уходящей в полюс, движется шхуна Олафа Кнудсена. На ней светится электричество и едут два десятка людей.

Одевшись, я вышел на спардек. Палуба была пуста. В начинающемся рассвете я увидел черное холодное море, покрытое мрачными ползучими тенями. Льдин не было нигде. За ночь они отошли, и шхуна бесшумно и ровно подвигалась на восток. Этот курс «Нанук» взял со вчерашнего дня, когда льды вокруг нас рассеялись. Кнудсен рассчитывал обойти их с севера, вернувшись сначала немного назад. Но теперь море было свободно, а шхуна почему-то не шла на север.

Кнудсен вышел из штурманской рубки, крутя в руках свою черную, никогда не потухающую трубку. Он остановился рядом со мной, беспокойно и пристально поглядев на горизонт. Затем он перешел на правый борт и стал внимательно присматриваться к неустанному перебеганию мыльных гребней на поверхности воды. Я последовал за ним.

— Отчего мы не идем в Колыму? Нам повезло. Море совершенно чистое.

Он угрюмо прикрыл глаза рукой.

— Вы видите эти гребни? Мы называем их «белые лошади». Они предсказывают сильный шторм, который идет из Берингова моря. Всмотритесь — в волнах качается плавучий лес, принесенный с юга. За ночь переменилось течение и отнесло льды к полюсу. Сейчас все море по пути в Колыму забито ими.

Я взял бинокль. Действительно, в воде можно было различить какие-то движущиеся пятна, то появлявшиеся, то исчезавшие, как мертвые рыбы. Это были бревна, ветви, обломки деревьев, плывущие по волнам из дальних морей. Они неслись, подгоняя друг друга, как странная плавучая армия, ударяясь об обшивку шхуны и уходя на север.

К вечеру зыбь усилилась, и шхуну стало мотать из стороны в сторону, качать, подбрасывать. Иногда волнение прекращалось и наступала полная тишина, провал. Я никогда не испытывал такой, если можно сказать, бессистемной качки. В полночь задул ветер. Он обрушился на нас внезапно и тяжело, как гиря, и потом не прекращался в течение двух дней. Вокруг был скрежет и вой. Я лежал пластом в каюте, потеряв сразу ощущение тяжести и ударяясь о стены и потолок. Десятки, сотни раз казалось, что шхуна опрокидывается и всему наступит конец. Сознание сдавливал страх и назойливое представление — холодная вода, спокойствие, нет качки, ключом ко дну… Но затем наступала томительная передышка, от которой все обрывалось внутри и замирало сердце. Шхуну отбрасывало назад.

…Кнудсен зовет меня пойти принять холодный душ и переодеться. Это должно меня освежить. Вечером предполагается устроить грандиозный гала-концерт. Сам Кнудсен будет играть иа флейте и исполнять норвежские песни…

В воскресенье 22-го мы прошли Берингов пролив, держась левее скалистого и обрывистого острова Амаклик — по карте Малого Диомида. Здесь американцы построили поместительную двухэтажную школу, где живет дряхлый старик миссионер и австралийский торговец Чарльз Карпендель, выселившийся в прошлом году с Чукотки. Этой осенью он собирается ехать в Сан-Франциско, а пока заканчивает свои дела здесь и распродает оставшиеся товары эскимосам поселка. Поселок большой — семейств пятьдесят. Жители довольно зажиточны, торгуют с чукчами и азиатскими эскимосами, ездя через пролив сами и перепродавая товары эскимосам с советского Диомида. На советском острове — крохотный поселок, состоящий из трех полуврытых в землю эскимосских мынторак (юрт).

Теперь шхуну больше не трясло, не било, не качало и не ставило то на нос, то на корму. Наступил полный штиль. После нескольких часов стоянки у Малого Диомида шхуна отправилась дальше на юго-восток. Ночью мы обогнули высокий остроконечный мыс и вошли в залив Нортон. К Ному подошли на рассвете.

Я вышел на палубу. От морского переезда у меня во рту оставался неприятный вкус тухлых яиц. Немытые, в грязных синих робах, мы теснились у бортов, глядя на приближающийся берег. Шхуна стала на рейде возле устья реки Снейк. Была пасмурная погода. На берегу, кивая морю железными клювами, горбились чудовищные подъемные краны. Из расчищенной протоки в устье реки, подскакивая на кипящей на барах волне, выплыл узкобокий катеришко кэстом-хауза (портовой таможни). На корме его сонно трепыхался выцветший американский флаг с надписью «кост-гард» («береговая охрана»). На шхуну поднялись представители власти. Среди них был агент портовой полиции с золотыми нашивками на рукаве и какой-то пожилой, глубоко штатского вида человек в мягкой шляпе. Это был городской врач. Команда подверглась поверхностному осмотру.