— Я хотела бы остаться одна, — холодно заявила Эмма Линдси. — Если вы уже закончили обыскивать мою квартиру, то я бы предпочла, чтобы вы ушли.

— Эмма, мне кажется, что…

— Я сказала, что хочу, чтобы вы ушли отсюда. Вы не можете здесь оставаться, если я того не желаю. Я имею право побыть в тишине и покое в собственном доме.

Но после ухода Линдси тишина стала невыносимой, она буквально давила на уши. Эмма свернулась калачиком на диване и накрыла голову подушкой. Она лежала, дрожа всем телом, и пыталась думать. Ей срочно надо собраться с мыслями. Она не могла больше оставаться здесь. Она должна что-то предпринять. Если полиция не хочет ей помочь, она сама найдет того, кто сможет это сделать. Но кого? Был ли кто-нибудь в целом свете, кого судьба Риччи заботила так же, как ее?

Не было. Вот и ответ на этот вопрос. Не было никого.

* * *

Разумеется, ей звонили. Газеты наконец снизошли до того, что поместили фотографию Риччи на красном грузовичке на первых полосах. Но когда бы журналисты ни упоминали о его похищении, они всегда ставили рядом словечко «предполагаемое». Например, «предполагаемое похищение». Или: «Мать ребенка предполагает, что…»

Было кое-что и похуже. Линдси предупреждала, чтобы она не принимала близко к сердцу то, что прочтет в газетах, тем не менее Эмма испытывала шок, листая страницы и видя те ужасные вещи, которые пишут люди, с которыми они с Риччи никогда не встречались: «Как сообщают наши корреспонденты, у матери-одиночки возникли трудности в воспитании… После неудачного флирта с отцом ребенка, которого она с тех пор больше не видела… Некая Тернер, двадцати пяти лет, утверждает, что оставила маленького сына на попечении совершенно незнакомой ей женщины в дешевой забегаловке, в то время как сама…»

Эмма не могла читать дальше.

Позвонил ее прежний начальник из Центра телефонного обслуживания и пара бывших сотрудниц. Отметилась звонком и Клэр Бернс, которая жила теперь в Брайтоне. Все говорили, что им очень жаль и они надеются, что Риччи скоро найдут. Но никто из них на самом деле не знал его. Никто из них даже никогда в глаза его не видел.

Из Бата дозвонилась миссис Корнс, шокированная и перепуганная. Ее дрожащий голос казался на двадцать лет старше и беспомощнее, чем когда Эмма виделась с ней в последний раз. Она без конца повторяла: «Бедный Робби! Бедный маленький Робби!» Она предложила приехать в Лондон, но Эмма понимала, что старушке лучше оставаться там, где она сейчас. Ей удалось отделаться от нее, сообщив, что ее подруга, Джоанна, на время переехала к ней.

Но Джоанны рядом не было. Она дала о себе знать один-единственный раз. «Мне очень жаль, что так вышло с Риччи. Позвони, если тебе что-нибудь понадобится». И больше Эмма не слышала от нее ни слова. Джоанна не зашла к ней. Очевидно, каким бы нелепым и смехотворным это ни казалось, она так и не простила Эмму за те слова, которые она бросила в адрес Барри в тот последний раз, когда они разговаривали.

Зато позвонила Карен, самая старая подруга Эммы из Бата, и этот звонок значил очень многое. Карен уехала в Австралию вместе с Эммой и Джоанной после того, как они все сдали выпускные экзамены. Они втроем снимали невзрачный, пронизанный солнечным светом домик на морском побережье в Бонди-Бич. Эмма очень скучала по Карен. Та была отличной подругой, как показало время, намного лучшей, чем Джоанна. В университете Карен и Эмма горой стояли друг за друга. Они оставались лучшими подругами, познакомившись еще в средней школе, когда обеим было по одиннадцать лет. Джоанну, новенькую из Миддлсборо, которая не знала в университете ни души, поселили в соседней с Карен комнате студенческого общежития. Однажды вечером Карен и Эмма застали ее в слезах. Она самозабвенно рыдала и причитала, что очень одинока, что она ненавидит Бристоль, что намерена бросить учебу и вернуться домой. Мягкосердечная и отзывчивая Карен настояла, чтобы Джоанна присоединилась к ним за пиццей и еще раз обдумала свое решение. Джоанна оказалась девушкой веселой, готовой развлекаться ночь напролет, и они стали дружить втроем.

Но если в Сидней в погоне за солнцем и приключениями Карен, Джоанна и Эмма отправились втроем, то назад вернулись только двое из них. Карен осталась в Австралии, с Коннором, своим новым приятелем, переехав в Мельбурн. И теперь, похоже, она осела там навсегда. Они с Коннором только что обручились. Карен случайно обмолвилась об этом в разговоре с Эммой, а потом расплакалась и принялась рассыпаться в бесконечных извинениях. Положив трубку, Эмма была даже рада, что наконец удалось от нее отделаться.

Но самый тягостный телефонный разговор состоялся у нее с Оливером. Полиция все-таки разыскала его в Малайзии. Кажется, он теперь жил там. Они с Эммой разговаривали в первый раз после рождения малыша, если не считать единственного письма по электронной почте, присланного Оливером из Тайланда, когда Риччи исполнилось шесть месяцев. В нем Оливер писал, что чувствует свою вину за то, как все обернулось, и выражает надежду, что у них все в порядке.

В конце он добавил: «Ты лишила меня права голоса в этом вопросе». Своего сына он так никогда и не увидел.

— Тебе, должно быть, очень тяжело, — сказал он. Похоже, Оливер был искренне расстроен. — По-настоящему тяжело. Представляю, через что тебе пришлось пройти.

— Это все ерунда, учитывая, какие испытания могут выпасть на долю Риччи, — напомнила Эмма.

— Не говори так. Ведь он и мой сын тоже.

Эмма тихонько заплакала, закусив губу. Как много значили бы эти слова, услышь она их хоть раз в последние тринадцать месяцев.

— Меня допрашивала полиция, — сообщил Оливер. — Правда, это был телефонный разговор. Они сказали, что вряд ли будет необходимость мне приезжать в Англию.

Эмма ничего не сказала.

— Но это не значит, что я не приеду, если ты захочешь, — заявил Оливер. После паузы он добавил: — Я читал, что пишут о тебе в газетах. О том, что якобы ты плохо за ним присматривала. Но, разумеется, это ничего не значит. Я знаю, что газетчикам нельзя верить. Если ты хочешь, чтобы я приехал, я приеду. Мне придется задержаться, чтобы все устроить, но в сложившихся обстоятельствах…

Эмма вытерла нос рукавом.

Она сказала:

— Тебе не нужно приезжать.