— Тебе так много известно о деловом мире? — холодно поинтересовалась Эмма.

— Ох, дочка… — Мать тяжело вздохнула. — Ты не хочешь прислушиваться ни к моим словам, ни к добрым советам.

Тебе следовало побеспокоиться об этом раньше, много лет назад, подумала Эмма.

— Когда ты собираешься приехать в Бат? — спросила ее мать.

— Скоро. Сейчас у меня очень много работы.

— Ты давно не была дома.

— Я скоро приеду, — пообещала Эмма. — Послушай, мам, мне надо бежать. Я иду в ресторан. У меня свидание в восемь часов, а я еще не одета.

— Хорошо, родная, — сказала мать. — Желаю тебе приятно провести вечер. Не забывай меня.

Она попрощалась и положила трубку. Но прошло еще некоторое время, прежде чем Эмма убрала руку от телефона.

Как часто бывало в последнее время, она жалела о том, что была неприветлива и даже груба с матерью.

Но однажды они расставят все точки над «i», раз и навсегда. Эмма уже давно продумала все до мелочей и знала, как это случится. Когда-нибудь, но очень скоро, она найдет себе новую работу, которой мать сможет гордиться, и тогда она приедет в Бат, и они с матерью сядут рядышком и поговорят обо всем. Поговорят по-настоящему, и обе выскажут друг другу то, что давно хотели сказать. Эмма расскажет, как, будучи маленькой, лишенная тепла и ласки, горько страдала от того, что мать никуда не водила ее с собой, а вечно оставляла у бабушки. А мать, в свою очередь, объяснит причины своей холодности. Ведь должна быть какая-то причина, верно? Она попросит у Эммы прощения, и Эмма, которая тогда будет вполне успешной и счастливой, с радостью согласится забыть о прошлых обидах. Они крепко обнимутся. Горечь, накопившаяся в душе Эммы, растает без следа, и случится то, о чем она так долго и безуспешно мечтала, — они наконец станут с матерью близки.

Потому что тогда ей больше не на кого будет злиться и обижаться.

Через три дня, когда она была на работе, ей позвонили.

— Это ты, Эмма? — раздался в трубке дребезжащий старческий женский голос.

— Да? — Эмма растерялась и испугалась. Голос, смутно знакомый, звучал непривычно и неуместно в какофонии шума и криков, царившей в Центре телефонного обслуживания клиентов.

— Это миссис Корнс. Я живу по соседству с вами, в Бате.

— Да, миссис Корнс.

Эмма почувствовала, как липкий холодок страха вползает в сердце, а горло сжимают ледяные пальцы. К чему бы это миссис Корнс звонить ей на работу в четверг днем?

— Эмма, милочка… — Голос миссис Корнс дрожал и срывался. — Мне очень тяжело сообщать тебе дурные вести. Твоя мама умерла.

* * *

Субарахноидальное кровоизлияние. Такой диагноз поставили врачи, проведя аутопсию. Миссис Корнс начала беспокоиться, не видя мать Эммы несколько дней. Она взяла запасной ключ и отправилась навестить соседку. В коридоре у лестницы лежала миссис Тернер, ее темные волосы рассыпались по нижней ступеньке. Она была мертва уже более сорока восьми часов. Сидя в поезде, идущем в Бат, и ощущая странную пустоту во всем теле и головокружение, замерзшая Эмма бездумно смотрела в окно.

На похороны пришло намного больше людей, чем она ожидала. Должно быть, миссис Корнс провела мобилизацию среди жителей Бата. Соседи, большинство из которых Эмма попросту не знала, говорили теплые слова о матери. После похорон она провела несколько дней, разбирая вещи матери и пытаясь решить, что оставит себе, а что выбросит. Ей помогала миссис Корнс. Времени у них было немного: новые жильцы уже с нетерпением ожидали возможности въехать в освободившийся домик. После матери остались, главным образом, одежда, старые письма, несколько драгоценных украшений. Вот, собственно, и все. Мать, прожившая целую жизнь, не оставила после себя настоящего следа.

В рамочке на каминной полке Эмма обнаружила фотографию: она сама, мать и бабушка. Снимок был сделан, когда Эмме исполнилось тринадцать. Эмма хорошо помнила тот день. Это были именины бабушки, и сосед сфотографировал их. Эмма стояла позади них, положив им руки на плечи. Все улыбались, даже мать. У бабушки тогда еще не проявились первые симптомы опухоли, которая уже пожирала ее правое легкое. Мать Эммы выглядела молодой и свежей, на ней было розовое платье, разительно отличавшееся от серой туники, в которой она ходила на работе, выполняя обязанности ассистента врача в доме престарелых. Волосы ее, такие же темные, как у Эммы, были распущены и свободно падали на плечи. И глаза у них были одинакового цвета, небесно-голубые и ясные. Тот вечер удался на славу. Они сводили бабушку в ресторан, где выпили на троих бутылку вина.

Эмма сняла фотографию с каминной полки и принялась вглядываться в нее.

Что же все-таки было между нами, мама? Была ли я тебе нужна? И любила ли ты меня?

Ответов на эти вопросы она уже никогда не получит. Она завернула фотографию в старую газету и положила ее к себе в сумочку.

Миссис Корнс проводила ее до станции и посадила на поезд, уходящий в Лондон.

— Есть там у тебя близкие люди, Эмма?

Миссис Корнс была расстроена. На ней было все то же темно-синее выходное пальто, которое она надевала на похороны, наглухо застегнутое до самого горла, из-под которого виднелся узорчатый шелковый шарфик. В резком утреннем свете ее губная помада, неумело нанесенная дрожащей рукой, выглядела слишком розовой. Подслеповатыми глазами она внимательно всматривалась в Эмму.

— Мать очень переживала из-за тебя, — сказала она. — Все эти твои разъезды огорчали ее. Ты нигде не пустила корней. И мне больно думать, что у тебя не осталось близких, на которых ты могла бы опереться.

— У меня есть хорошая подруга, Джоанна. Это девушка, с которой я живу, — принялась уверять Эмма добросердечную старушку. — Она не оставит меня.

Собираясь ограничиться рукопожатием с миссис Корнс, Эмма вдруг обнаружила, что крепко обнимает ее. От миссис Корнс пахло розовой водой и ячменными лепешками. Несколько мгновений они стояли, тесно прижавшись друг к другу. Проводник дунул в свисток. Эмма отпустила миссис Корнс. Та отступила, повернулась и вышла за ограждение.