— Тем более трудно будет вам ужиться вместе. Ты ж вольнодумец и вольтерьянец, а она такая, говоришь, религиозная натура.

— Уживёмся, — уверенно сказал Яновский.

— Да уж вижу, как она тебя к церковным службам здесь приохотила. Потому, наверное, и Баранов с тобой так ласков стал.

— Мне приятно на Ирину во время молитв смотреть. Она из храма вся просветлённая выходит. А угождать Баранову показным благочестием я и не думал:

— Ну, поздравляю, теперь у тебя в родственниках и туземные вожди будут, дедушки и бабушки Иринины по матери.

— Я, однако ж, — с досадой сказал Яновский, — до сих пор считал тебя более просвещённым человеком. Не буду возносить хвалу туземцам, да только они, мне представляется, зачастую честнее и благороднее так называемых цивилизованных людей, у которых под личиной культуры и образованности нередко самые жестокие и низменные инстинкты в душах властвуют.

— Ты вроде как и воспитывать меня уже начинаешь? — с иронией заметил Новосильцев. — Уволь! — Он помолчал и неожиданно протянул руку Яновскому: — Ты меня сегодня поразил, Семён, и всё ж прими моё поздравление. Я твой друг и хоть не полностью тебя понимаю, но решимость и чувства твои ценю. Оценят ли командиры?

— Спасибо тебе! — Яновский сжал руку товарища. — Мне было очень важно, чтобы хоть ты меня понял. А с командирами, надеюсь, как-нибудь договорюсь.

Лейтенанту Яновскому несложно было убедить своего непосредственного начальника, командира «Суворова» Захара Ивановича Понафидина, как важен для него брак с Ириной.

— Любовь — это святое, — афористично выразился при этом Понафидин. — Считай, Семён Иванович, что моё согласие ты получил.

— Спасибо, что вошли в моё положение, Захар Иванович.

— Как же думаешь ты жить дальше, увезти Ирину с собой на «Суворове»?

— Нет, — ответил Яновский, — мне кажется, к такому быстрому отъезду она не готова. И потому я бы просил вашего разрешения остаться здесь до отхода «Кутузова». Не могу же я прямо из-под венца увезти Ирину с земли, которую она по справедливости считает своей родиной.

— И это мне понятно. Жалко расставаться с тобой, Семён Иванович, но, ежели командир нашей экспедиции не будет противиться, я, так и быть, и эту твою просьбу уважу.

— Можете поверить, Захар Иванович, мне нелегко будет привыкать к новому экипажу. И Новосильцев, и вы, да и все матросы за время плавания мне как братья стали.

— Так и должно быть у настоящего моряка, — понимающе кивнул Понафидин.

— Не знаете ли вы, Захар Иванович, как долго капитан-лейтенант Гагемейстер собирается задержаться здесь?

— В свои планы он меня пока не посвящал. Но возможно, простоит здесь ещё несколько месяцев. Этого будет достаточно?

— Надеюсь, — сказал Яновский.

— В любом случае, Семён, тебе придётся беседовать по этому поводу с командиром экспедиции. Передай Леонтию Андреяновичу, что я не против твоего брака и не против того, ежели ты по семейным обстоятельствам задержишься здесь на несколько месяцев.

Захар Иванович Понафидин немножко покривил душой, заявив, что ничего не знает о планах капитан-лейтенанта. Совсем недавно в доверительном разговоре с ним Гагемейстер сообщил, что узнал вопиющие факты об авантюрных действиях Баранова с целью завладеть для компании одним из Сандвичевых островов и что эта афера, которую осуществлял посланный туда некто доктор Шеффер, с треском лопнула: русский отряд изгнали с Сандвичевых, и при этом компания, кажется, потерпела большие убытки. И поскольку он, Гагемейстер, уполномочен главным правлением сменить в случае необходимости Баранова на его посту, очевидно, придётся пойти на это. Последние события показывают, что не только телесные силы, но и разум правителя, его здравый смысл начали ему изменять. Дальнейшее пребывание его у власти чревато ещё большими бедами для компании. Гагемейстер признался, что не чувствует в себе призвания к коммерческой деятельности. Но когда до Санкт-Петербурга дойдёт весть о провале аферы на Сандвичевых островах, будет сложно объяснить директорам компании, почему он не воспользовался данными ему полномочиями и не отправил Баранова на заслуженный отдых. «В таком случае, Леонтий Андреянович, вам придётся задержаться в Америке?» — спросил тогда Понафидин. «Несомненно, — ответил Гагемейстер, — и готовьтесь к тому, что «Суворов» пойдёт в Кронштадт в одиночестве. Пока же я прошу сохранять полную конфиденциальность нашего разговора. Я хочу всё же выждать некоторое время и присмотреться к Баранову получше, прежде чем предъявить ему мои полномочия...»

В тот же день лейтенант Яновский появился на борту «Кутузова» и попросил капитан-лейтенанта Гагемейстера принять его по личному делу.

Не без робости вступил он в просторную капитанскую каюту: каков-то будет ответ командира экспедиции? А вдруг скажет «нет», и тогда все планы рухнут в одно мгновение. Как и другие офицеры возглавляемых Гагемейстером кораблей экспедиции, Яновский несколько побаивался строгого, педантичного капитана. Никто не отрицал, что Гагемейстер превосходный моряк, но по характеру он был сух, неприветлив, нередко позволял себе грубости с подчинёнными — не только с матросами, но и с офицерами — и был почти лишён так ценимого в дальних морских походах душевного тепла.

— Какие у вас тут ещё личные дела? — резко спросил, не вставая с кресла и не предлагая присесть офицеру, капитан Гагемейстер.

«Будь что будет», — решил Яновский и без промедления выпалил:

— Я собираюсь, Леонтий Андреянович, вступить в брак и прошу на это вашего разрешения.

Капитан-лейтенант чуть вздёрнулся и уставился на Яновского непонимающим взглядом.

— Здесь — ив брак? Занятно! Кто же, позвольте спросить, ваша счастливая избранница, какая-нибудь туземка?