— Сказывают, молоденькая...

— Молоденькая, — подтвердил Тараканов, — но дева видная.

— Что ж с собой-то её не забрал, сюда не привёз?

— Так всё сложилось, — уклончиво ответил Тараканов. — Не знали, выберемся ли сами живыми. Не хотел жизнью её молодой рисковать. Судно-то, на котором уходили мы с доктором, «Кадьяк», больно худым было, текло как решето. Бог миловал, а ежели б шторм нас по пути прихватил, мы бы с тобой, Кузьма, и не толковали б сейчас.

— Вот беда-то, — заключил Кузьма и налил ещё. — Хотел за новую семью твою выпить, а, вишь, опять нескладно как-то у тебя обернулось. Давай уж, коли так, за Сеньку моего, старшенького, за его счастье молодое: женился он у меня нонешней весной, на Пасху.

— Совет им и любовь! Давай за твоего Сеньку.

Выпили. Закусив рыбой, Тараканов спросил:

— А где живут теперь молодые?

Кузьма замялся, исподлобья смущённо взглянул на приятеля.

— Пришлось, Тимоха, временно в твоей половине разместить. Всё одно пустовала. А ты, помнишь, как в последний рейс на «Ильмене» уходил, разрешил мне: ежели, мол, кто из старых приятелей попросится на постой, пущай, чтоб место, значит, зазря не пропадало. Я и пускал приятелей наших, кто с Кадьяка али из других мест приходил. А как обвенчались они, что, думаю, нам тесниться, пусть уж в твоей комнате временно поживут.

— И правильно, Кузьма, ты решил, — сказал Тараканов. — Где ж Сенька-то твой работает, на промыслах?

— Бог уберёг от мокрой работы. К кузнечному делу приохотился. Силушкой не обижен, вот и махает молотом на подхвате у Ивана Корягина.

— Ежели любит работу свою, то и хорошо.

— Да ты не беспокойся, Тимоха, сегодня ж комнату твою и освободим. Мы как-нибудь и в двух своих разместимся.

— Я так мыслю, недолго здесь задержусь, — думая о своём, сказал Тараканов.

— А куда ж ты теперь-то? — недоумевающе посмотрел на него Батурин и опять потянулся к бутылке. — Общим промыслам-то с бостонцами, слыхал я, конец пришёл: не заключает Александр Андреевич новых с ними контрактов.

— Надобно мне, Кузьма, вернуться опять на Сандвичевы, — поднимая стакан с водкой, сказал Тараканов.

— За жёнкой, что ли? — понимающе вскинулся Батурин.

— За людьми нашими, там оставленными, — сказал Тараканов. — Тридцать с лишним человек — и Иван Бологое, и Степан Никифоров, и Пётр Кичеров, и ещё кой-кто в Гонолулу задержались, а часть людей по спешке и на острове Кауаи потеряли. Тридцать с лишком алеутов вызволил я оттуда на американском судне «Игл», для чего пришлось контракт с владельцем судна Дейвисом в Гонолулу подписать. Промышляют теперь зверя у калифорнийских берегов, а я вот с оказией сюда добрался.

— Так ежели пойдёшь ты туда опять, Тимоха, — с пониманием сказал Батурин, — так и с жёнкой, должно быть, повстречаешься?

— Должно, повстречаюсь. Как иначе? — ответил Тараканов.

— И сюда привезёшь её?

— Может, и сюда привезу, — неопределённо пожал плечами Тараканов. — Привязался я к ней, Кузьма, скучаю.

— Да уж чего там, не те наши годы, чтоб бобылём вековать, — отозвался, чокаясь с Таракановым, Батурин. — Выпьем, Тима, за то, чтоб соединился ты с ней!

И сразу, не успев закусить, Кузьма с жаром заговорил:

— А у нас-то, Тима, такой слух по селению пошёл, будто дочка Баранова, Ирина, замуж собралась.

— Ирина, замуж? — с сомнением качнул головой Тараканов. — Не рано ль ей?

— Почему ж рано? Самая пора.

— И за кого ж?

— За флотского лейтенанта Яновского Семёна Ивановича, с корабля «Суворов». Видел его как-то. Красавец!

— И сама Ирина, помню, хороша!

— Когда, Тима, с Александром Андреевичем-то встретишься?

— До завтра, пожалуй, отложу. С дороги баньку бы принять не мешало. Что, топят ли баню сегодня, Кузьма?

— Кажись, Тима, топят. Ты в баньку-то, право дело, сходи. А пока париться будешь, мы и комнатку тебе освободим, чтоб отдыхал ты без помехи.

Откинувшись к стене, Тараканов, слегка прищурив глаза, смотрел на хлопотавшую по дому Фросью, втайне сравнивая её с покинутой на Сандвичевых Ланой. Нет, куда уж сравнивать заморённую домашней работой алеутку с пылкой каначкой? Эта невозмутима, как почти все кадьякские алеутки, в чёрных глазах — усталость и давняя покорность судьбе. А та вся — огонь, страсть, желание. Какой для него дом здесь без оставленной на юге суженой? Тоска!

Направляясь на встречу с главным правителем, Тараканов готовил себя к тому, что ему не избежать упрёков. Придётся отдуваться за все грехи доктора Шеффера.

Как же постарел Баранов за эти годы, с горечью в сердце отметил Тараканов, едва переступил порог кабинета: сжался, сморщился, не может сдержать подрагивания рук и потому сидит, вцепив пальцы в подлокотники кресла.

Баранов встретил его сердечно, но задавал вопросы тоном строгим и суровым. Лишь постепенно, слушая искренний рассказ давнего сподвижника, отмякал, понимающие кивал головой и наконец, когда Тараканов дошёл в своём рассказе до описания их возвращения на «Кадьяке» в Гонолулу и безуспешных переговоров с Джоном Янгом, от которого зависело разрешение высадиться на берег, Баранов выразил полное сочувствие попавшим в беду промышленникам. Особенно пристрастно он расспрашивал, как это вдруг «Ильмень» оказался на Сандвичевых островах и почему, получив в личном письме Баранова приказ возвращаться с охотниками на «Ильмене», Тараканов этого не сделал.