— Я взял эти вещи, — продолжал Баранов, — потому что пытаюсь, как и вы, понять этих людей — что им дорого, что движет ими, во что они верят. Их вера не похожа на нашу. Они, как и наши далёкие предки, поклоняются идолам. Мне приходилось видеть в их селениях столбы с ликами языческих богов. Их обряды отличаются от наших. Мы закапываем своих почивших друзей и родичей в землю — они сжигают. Как-то я присутствовал здесь, на Ситхе, на церемонии сожжения знатного тоена. Меня считают человеком не робкого десятка, но в тот вечер мне было не по себе. Торжественно наряженного мертвеца усадили на приготовленную для костра поленницу дров, и шаман исполнил похоронный обряд. А потом запалили огонь, и в какой-то миг показалось, что покойник оживает: жаркое пламя привело его члены в движение. Я ясно видел, что лицо мертвеца начинает корчить страшные гримасы, руки вздёрнулись, будто он хотел ударить в ладоши. Но огонь быстро делал своё дело, и то, что ещё недавно было фигурой человека, превратилось в обугленный остов. Когда от плоти остался лишь пепел, кости вождя захоронили в специальном ящике, привязанном к деревьям. — Баранов взглянул в упор на Лисянского и резко сменил тему: — Скажите, Юрий Фёдорович, начистоту. Ежели нам не удастся договориться с колошами и придётся воевать, вы сможете помочь мне своими людьми?

— Я помогу вам, Александр Андреевич, — почти не раздумывая, ответил Лисянский. — Не только орудиями «Невы», но и силами моего экипажа.

— А с лёгким ли сердцем пошлёте вы в бой своих матросов, зная, что кто-то из них может быть ранен, а то и убит?

— Нет, — тяжко вздохнул Лисянский. — Мне будет непросто отдать им этот приказ. Но мы люди военные, должны подчиняться обстоятельствам общего дела и, ежели потребуется, приносить жертвы на алтарь Отечества.

«На алтарь Отечества — очень хорошие слова», — подумал про себя Баранов. Капитан Лисянский верно определил его жизненную цель. Ведь не личная же корысть двигала и им все эти годы, пока жил здесь, боролся с невзгодами, посылал в опасные предприятия людей. Он всегда помнил, что благо компании связано и с благом Отечества, с его процветанием, потому и шёл на всяческие жертвы, считая, что высокая цель искупает их.

— Мне пора обратно на «Ермак», — сказал Баранов.

— Может, Александр Андреевич, здесь, на «Неве», заночуете? — предложил Лисянский. — Выделю вам офицерскую каюту, пока стоим в заливе. На «Неве» будет удобнее и безопаснее.

— Это, Юрий Фёдорович, лишнее, — решительно отказался Баранов. — Я привык к походной жизни, и каюта на «Ермаке» вполне меня устраивает. Негоже отделяться от сподвижников. Я уж буду поближе к ним. — Баранов взглянул на маски, погремушку, медную расписную доску на столе. — Вижу, вам понравились поделки колошей. Половину масок я оставлю вам для вашей коллекции. Остальное заберу. Погремушку тоже возьму с собой. Мне кажется, в ней есть какая-то магическая сила. Что ж, до завтра, капитан. Будем верить в удачу.

— Я распоряжусь, — заторопился Лисянский, — чтобы на всякий случай с вами пошла до «Ермака» и наша шлюпка. Час поздний. Как бы беды не случилось.

— Как знаете, — равнодушно сказал Баранов. — Да стоит ли тревожить людей?

Они вышли на палубу под моросящий дождь. Спустившийся к ночи туман скрыл от глаз тёмные склоны гор на берегу. Порывы ветра раскачивали висевший на корме фонарь.

— Мичман Берх! — окликнул Лисянский. — Пойдёте на шлюпке сопроводить господина Баранова до «Ермака».

— Слушаюсь сопроводить господина Баранова до «Ермака», — послышался в ответ весёлый голос мичмана.

Всю последующую неделю к острову продолжали подходить отставшие от парусных судов байдарки промысловиков. Опасаясь, как бы они не подверглись нападению со стороны колошей, Лисянский распорядился направить к входу в залив баркас с вооружёнными матросами. Эти предосторожности не оказались лишними. Одна из групп партовщиков сообщила, что шедшие следом за ними были атакованы, и хотя на подмогу были посланы с «Невы» десятивёсельный баркас и ял под командой лейтенанта Арбузова, схватить нападавших не удалось. Убив двух алеутов, колоши тут же скрылись.

Через несколько дней собрались почти все, и теперь берег залива на протяжении почти мили представлял собой живописный лагерь, напомнивший Лисянскому виденные в детстве в Малороссии цыганские таборы. Алеуты, кадьякцы, жители Кенайского полуострова, из коих Баранов набрал своё пёстрое войско, расположились со всем своим нехитрым скарбом по губе. Повсюду вились дымки костров, на жердях и ветвях близстоящих деревьев сушилась одежда, кто-то, сморённый усталостью, тут же уснул в лёгком шалаше, сооружённом с помощью поставленной на бок байдарки, к которой крепилась натянутая на жерди тюленья шкура.

Лисянского удивила энергия этих людей. Едва успев отдохнуть с дороги, они буквально на следующий день, украсив головы перьями и пухом, устроили в честь завершения долгого пути, а может, для поднятия своего боевого духа, темпераментные песни и пляски. Один бил при этом в бубен, другой азартно стучал по видавшему виды медному котлу. И пляски, и пение казались Лисянскому лишёнными гармонии, варварскими, но энтузиазм исполнителей был так велик, что капитан «Невы» приказал по окончании веселья оделить всех певцов и танцоров листьями жевательного табака и другими подарками.

Противник тоже по-своему готовился. Из укреплённого на реке селения колошей, к которому подтянулись по распоряжению Баранова парусные суда и байдарки алеутов, до утра доносилось протяжное пение и воинственное уханье многих мужских голосов. «Должно быть, шаманят», — сделал вывод Баранов.

Баранов вместе с группой промышленников и алеутов высадился на выдающийся в залив высокий каменный уступ — кекур. На гору втащили несколько медных и чугунных пушек, подняли русский флаг.

Ближе к полудню из-за островка недалеко от берега вдруг вывернулась набитая воинами лодка. Кто-то из глазастых алеутов приметил на ней одного из главарей ситхинцев тоена Котлеяна.