— Я понимаю, — усмехнулся губернатор, — на что вы намекаете. Мол, закройте глаза на торговые сделки со святыми отцами. Но это, повторяю, вопрос совсем не шуточный. Я имею строгие предписания, запрещающие допускать здесь торговлю с иностранными кораблями. Лет пять назад зимовали у нас по необходимости моряки из Бостона. Чтобы помочь им выжить, я из человеколюбия распорядился поставить на судно провизию. У них не было наличных денег. Я принял в счёт долга некоторые товары и, как положено, обо всём сообщил вицерою. В результате получил от него выговор: на сей раз, мол, прощаю, но впредь никогда не давать повода иностранцам посещать наши порты.

— Я вполне представляю ваши трудности, — заспешил Резанов, боясь, как бы подобный поворот беседы не навёл губернатора на мысль, что он поторопился со своим решением. — Но насчёт хлеба мы, кажется, договорились?

— Хлеб вы получите, — твёрдо ответил губернатор. Видно, он был из тех людей, кто, ценя своё слово, не отменяет уже принятых решений.

— Что ж, в таком случае я распоряжусь выгружать балласт. — Резанов встал.

Губернатор де ла Гарра, опираясь на подлокотники кресла, не без труда перевёл себя из горизонтального положения в вертикальное. После долгого верхового пути из Монтерея у него побаливали кости: дал знать о себе тревоживший его время от времени ревматизм.

Итак, договорённость о продаже зерна была достигнута. Но, несмотря на неоднократные напоминания Резанова, что корабль его освобождён от балласта и он ждёт, когда обещание будет выполнено, монахи зерно не везли. Более того, Кончита сообщила ему, что в миссию Санта-Клара, расположенную на расстоянии часа езды от Сан-Франциско, переведён из монтерейского гарнизона отряд драгун. Стало быть, решил Резанов, уверения губернатора в дружбе не многого стоят и ему по-прежнему не доверяют. В крепости всё настойчивее циркулировали слухи о скором появлении у здешних берегов испанского сторожевого фрегата. Камергер терялся в догадках, что всё это значит. Не ведёт ли губернатор двойную игру с ним?

Но если он и прав в своих догадках относительно тайных интриг против него, то семейство коменданта крепости дона Хосе де Аргуэлло не могло иметь к ним никакого отношения — в этом Резанов был убеждён. И сам комендант, и донна Игнасия, и братья Кончиты встречали его с неизменным радушием, а поведение общей любимицы Кончиты всё более утверждало Резанова в мысли, что она не просто очень добра и любезна с ним; временами казалось, что прекрасная дочь коменданта испытывает к нему более глубокие чувства.

Однажды днём, когда он в очередной раз гостил у семьи Аргуэлло, Кончита увлекла его прогуляться и, пока они неспешно шли по тропинке, проложенной меж луговых трав, шутливо сказала:

— Я уже так привыкла к вам, сеньор Резанов, что иногда думаю, хоть бы вам подольше не везли хлеб. А то ведь, как только вы нагрузите свой корабль, вы покинете нас, и опять начнётся прежняя скука.

Резанов ответил ей в той же лёгкой шутливой манере:

— Не огорчайтесь, сеньорита. Говорят, что скоро сюда придёт фрегат из Санта-Блаза. Ваши военные моряки арестуют моё судно, самому мне предложат посидеть в тюремной камере. Могу ли я надеяться, Кончита, что вы не оставите в беде вашего русского поклонника и замолвите за меня словечко?

Кончита нахмурила брови и даже топнула ножкой.

— Я запрещаю вам, сеньор Резанов, шутить таким образом. У нас, испанцев, так не принято. Можете поверить, пока вы здесь, вам не грозит никакая опасность. Вы знаете, как относятся к вам мои родители, Луис, Гервасио...

— А вы, Кончита?

Она отвернулась в сторону и еле слышно уронила:

— Вы очень невнимательны, сеньор Резанов.

Какое-то время они шли молча.

Лишь вчера Резанов думал о том, что, осмелься он попросить руки Кончиты, едва ли она, заворожённая его рассказами о российском высшем свете, откажет. Но любит ли она? Неожиданная реплика девушки удостоверила — любит. Резанов воспарил. Если же, мелькнула мысль, его предложение не встретит препятствий и со стороны родителей, то эта родственная связь не только очень поможет ему в нынешней его миссии, но и в осуществлении более далёких планов относительно тесного сотрудничества американских колоний России с испанскими властями в Калифорнии.

Час настал. Более медлить нельзя.

Резанов остановился, взял Кончиту за руку. Ожидая, что он скажет, она по-прежнему смотрела в сторону, в направлении кряжа гор.

— Вы так прекрасны, Кончита, — сказал Резанов. — Как счастлив будет человек, который сможет назвать вас своей суженой! Вы были так добры ко мне, так не убивайте же меня отказом. Я прошу вас стать моей женой.

Резанов чувствовал, как напряглась в его руке нежная рука Кончиты. Наконец она повернулась к нему, и Резанов увидел согласие в её больших, увлажнившихся от чувств глазах.

— Просите моей руки у моих родителей, — дрогнувшим голосом ответила Кончита, — завтра. Сегодня я буду молить Господа, чтобы он помог нам.

Но ни молитвы Кончиты, ни парадный мундир, в котором явился Резанов просить её руки, не помогли сразу получить благословение родителей.

Дон Хосе де Аргуэлло не скрывал своего замешательства.

— Я знал, — растерянно бормотал он, — что рано или поздно это должно случиться. Но, право, я не знаю, что ответить вам. Вы не католик, исповедуете другую веру, к тому же иностранец, и если Кончита уедет с вами, мы будем очень скучать по ней. Нет, нет, сеньор Резанов, поймите, мы относимся к вам с глубочайшим уважением, это для нас большая честь, но я не могу сразу дать вам мой ответ. Я должен прежде посоветоваться со святыми отцами.