Ждан лежал молча, грыз сухари, поглядывал на подвижника, лишь время от времени задавал неразумные вопросы, вроде того: научили ли христиане Косьму убивать врагов, изрыгая пламя изо рта? Способен ли он, подобно волхвам, отправлять свою душу в свободный полёт? Дан ли ему искусный дар превращения в дикого зверя?

Усмехался Косьма, дивясь путанице, царившей в голове Ждана, вспоминал, что и сам был таким неразумным, и не так уж давно.

— Минувшей весной убил я змею, разрезал ей брюхо, положил туда три горошины и зарыл в укромном месте... Теперь в самый раз вырасти на том месте заветному цвету, а меня там и близко нет... Кто-то другой может сорвать его в полночь, закатает в пчелиный воск, и как положит на язык, откроется ему всё, что у всякого человека на уме, — сожалеюще поведал Ждан.

— Не тужи, добрый молодец, — с улыбкой сказал Косьма. — Это не горе, а полгоря.

— Знаю, — насупился Ждан. — Горе в том, что воля от меня далеко.

— Ведаешь ли ты, что такое — воля? — спросил Косьма, сердцем чувствуя, что приспела пора для серьёзного разговора со спасённым рабом.

— Прежде не ведал, а после узилища...

— Не знаешь ты воли, — вздохнул брат Косьма.

— И что за напасти ко мне привязались? В Царьграде меня греки уверяли, что я воли не знаю, тут — ты, опять же... Сидишь в этой тесной пещере и пытаешься меня убедить, что ты вольный, словно птица?

— Неразумение твоё извинительно по причине непросвещённости, — тихо откликнулся Косьма и отложил в сторонку лебяжье перо. — Может, это тебе и покажется странным, только знай, что вот эту свою пещеру я не променяю ни на царский дворец, ни на княжеский терем...

— Ну да?!

— Потому что мне воля дороже, но этого, вижу, тебе пока не понять, — сочувственно вздохнул брат Косьма. — Как и сам я не понимал до поры. Да, брат, был я когда-то молод, отважен, силён и удачлив. К стыду своему, придавал я чрезмерно большое значение именно тем вещам, кои ныне с презрением отвергаю, — я любил дорогое оружие и красивые одежды, сладкие вина и приятные яства, бездумно и весело проводил свои дни то в разгульных пирах, то в охотничьих ловах, а порой уходил с ватагой удальцов то в урманские земли, то к вятичам и никогда не возвращался без богатой добычи... Ласки дев и бесовские игрища заменяли мне все раздумья о Боге, спасении своей души... И лишь когда очутился я на краю погибели, когда воочию привиделась смерть неминучая, в тот самый час послан был ко мне Божий посланник.

И снизошло ко мне в душу божественное просветление, и родился я заново и обрёл имя новое и новую жизнь, а себя прежнего постарался навсегда забыть...

Косьма скорбно вздохнул и надолго задумался, припоминая всё то, что случилось в недавние времена...

А спасённый раб ничего не понял. Как лежал, так и лежит на камнях, устремив свой взор в очаг, словно в пляшущих языках пламени видел истинное божество...

И вот ведь каков — едва смог руками шевелить, стал перед всякой трапезой бросать в огонь хлебные крошки, стараясь умилостивить неведомого ему идола.

Как такому дремучему дикарю внушить Истину?

А ведь таких на Руси — тьма.

И видно, первым из просветлённых душою суждено стать этому спасённому рабу. Вот для чего волей Провидения оказался заброшен он в береговую пещеру. Так что пришла нора, решил брат Косьма, убирая с колен принадлежности для письма.

— Слушай, Ждан... Как ты знаешь, меня похитили степняки. Много дней и ночей я томился в неволе, пока не послал Господь инока Досифея, упокой, Господи, его пресветлую душу!..

Косьма размашисто перекрестился, искоса поглядывая на дреговича, остававшегося вполне равнодушным.

— Удивило меня тогда то, что брат Досифей не роптал, не стенал и не сетовал, подобно мне, неразумному, на превратности судьбы, а проводил дни и ночи в беспрестанных молитвах. Слушая его, я не верил, глупец, что Господь сможет помочь нам, и даже смеялся над Досифеем... И вот в один день Досифей сказал мне: «Попроси ты у Бога спасения, и не оставит он тебя своей милостью...» Вначале я попытался обратиться за помощью к родовым богам, ибо как мне было молиться какому-то неведомому Иисусу Христу?.. Но ведь этим идолам, как ты знаешь, без принесения жертвы молиться бессмысленно. Какие жертвы мог я им принести, помещаясь на дне смрадной ямы, где лютые стражники не позволяли развести даже самый малый огонь!.. Я ответил тогда Досифею, что не могу молиться, не ведая, кому обращаю молитвы свои. Брат Досифей стал рассказывать мне о том, как сотворил Бог небо и землю, как населил эту землю тварями и гадами и как создал по образу и подобию своему первого человека — Адама, а из ребра его произвёл на свет Еву... Навсегда мне запали в душу слова Досифея: «Наш Бог столь велик, что умом человеческим объять его невозможно... Его невозможно себе представить, в него можно только уверовать...» Брат Досифей поведал мне о Духе Святом и о Сыне, принявшем на себя все грехи мира сего... Да, представь себе, Сын Божий страдал более всех живущих на земле, и по сравнению с его крестными муками наши с тобой передряги выглядят, сам понимаешь, ничтожными...

— Да уж! — хмыкнул Ждан. — Кабы его стражники били так, как в царьградском узилище били меня...

— И били! И копием кололи! И терновым венцом увенчали, и распяли на кресте вместе с разбойниками! — вскричал Косьма. — И быть может, именно после крестных страданий своих, после того, как изведал наш Бог все мучения и пытки, стал он самым горячим заступником за всех, несправедливо страдающих.

— Мог бы сделать так, чтобы вовсе не допускать несправедливостей! — возразил Ждан.

— Никому не дано знать намерений Бога, — с улыбкой возразил Косьма. — Погляди, вот ползёт по стене букашка... Может ли сия малая тварь догадаться о том, что намерен с ней совершить ты?.. Она движется к пылающему очагу, где может сгореть, а ты снимаешь её и выносишь на свет Божий. Как, по-твоему, станет оценивать твою милость букашка? Ты спас её от погибели, а она посчитает, что её не пустили к теплу и свету, не так ли?

Ждан усмехнулся и сбил щелчком со стены тихо ползущую сороконожку.