Вновь тягуче текли томительные минуты ожидания в парадном зале логофиссии дрома.

Аскольд хранил на лице невозмутимость, но сердце его билось неровно, и на душе кошки скребли от предчувствия беды.

Беспокоился Аскольд не за себя — всякое посольство неприкосновенно, — обидно было, что не справился с поручением Дира.

Может быть, ещё не всё потеряно? Может быть, ещё удастся подмазать кого-то из императорских приближённых? Чиновничество во все времена и у всех народов было корыстолюбивым, так отчего же теперь ему не быть таким?

Наконец распахнулись тяжёлые створки дверей, и в сопровождении огромной свиты вышел кесарь Варда.

На послов он взглянул мельком, взял из рук протоспафария Феофилакта какой-то свиток и, держа его перед собой на отлёте, довольно невнятно прочитал несколько строк, а затем передал толмачу, и тот прочитал во весь голос:

— «От эпарха богохранимого города Константинополя друнгария Никиты Орифы нам стало известно о преступлении, совершенном тавроскифами, прибывшими с посольством архонта руссов Дира. Пользуясь безмерной добротой христианнейшего василевса ромеев Михаила, упомянутые руссы выпросили у эпарха дозволение торговать на форуме у цистерны Аспара и на сем торжище учинили побоище, в коем было убитых с обеих сторон пять душ — а именно: три тавроскифа и два стражника, пытавшихся утихомирить разошедшихся негодяев... Обстоятельства сего инцидента были тщательнейшим образом исследованы на месте преступления чиновником эпарха со слов свидетелей и потерпевших и подтверждены соответствующими клятвами последних, после чего все материалы дела были переданы судье четырнадцатого регеона столицы. Действуя на основании существующего законоположения, судья приговорил: некоего тавроскифа, именуемого Радомиром, а также другого тавроскифа, именуемого Надёжей, приговорить к высылке из пределов империи до захода солнца следующего за судом дня. Тавроскифа же, именуемого Жданом, в составе посольства не состоящего, обвиняемого в убиении городского стражника, осудить на бессрочные каторжные работы. Во избежание возможных возмущений в народе всем тавроскифам предписывается в самом непродолжительном времени покинуть пределы Ромейской империи».

Толмач аккуратно свернул грамоту и протянул её Аскольду.

— Мы весьма и весьма огорчены всем случившимся, — заговорил по-гречески Аскольд. — Это какое-то досадное недоразумение, и хотелось бы получить ответы на некоторые вопросы... Мы не вполне уразумели, что означают слова «в самом непродолжительном времени»... Не означают ли эти слова, что империя отказывается от всяких переговоров и изгоняет из столицы послов великого кагана Дира?

Кесарь Варда лишь недовольно подёрнул плечами и повернулся к Феофилакту:

— Объясни этим...

Протоспафарий Феофилакт выступил на шаг вперёд и сказал:

— По существующим правилам, слова эти могут означать лишь то, что между их оглашением и отъездом лиц, коих эти слова касаются, должно пройти времени не больше, чем требуется для подготовки к морскому путешествию — пополнения запасов якорей и канатов, парусов и пресной воды... Учитывая, что среди населения Города возникли угрожающие жизням тавроскифов настроения мести за убиенных ромеев и то обстоятельство, что даже эпарх столицы не в состоянии гарантировать безопасность посольства, хотелось бы надеяться, что сегодня же до захода солнца вы оставите Город, жители которого выражают законное возмущение побоищем, устроенным тавроскифами... Разумеется, особы посольства неприкосновенны, и ради именно этой неприкосновенности вам надлежит оставить столицу... Переговоры же могут быть продолжены на следующее лето.

Кесарь Варда самодовольно ухмыльнулся, хлопнул в ладоши, отворилась боковая дверца, и в зал втолкнули связанных и обезоруженных воеводу Радомира и боярина Надёжу.

На них невозможно было глядеть без жалости и сострадания — бороды были издевательски обрезаны, на скулах темнели багровые кровоподтёки, из глубоких царапин сочилась сукровица.

— Аскольд, скажи им, чтоб Ждана выдали, — едва ворочая распухшим языком, пробормотал воевода Радомир. — Погибнет в темнице юныш ни за что...

Но не успел князь Аскольд обратиться со своей просьбой, как греческий кесарь заговорил сам.

— Прошу на словах передать киевскому архонту Диру, дабы впредь он своих буянов с посольством в столицу Ромейской империи не присылал, — сказал Варда и направился к выходу из парадного зала.

— Постой, кесарь! — прокричал вслед ему Аскольд. — Мы весьма сожалеем о случившемся и просим выдать лодейника Ждана... Мы просим выдать его не для того, чтобы избавить от справедливого наказания, но для того, чтобы он принял кару по закону русскому.

— Разве у варваров есть закон? — поворачиваясь к послам и насмешливо приподнимая одну бровь, спросил Варда.

— Разумеется. Всякий человек подвергается справедливому суду и несёт наказание по заслугам, по закону русскому, — сбивчиво объяснял Аскольд.

— Преступник уже осуждён в полном соответствии с нашим законом, и я отнюдь не вижу смысла в том, чтобы выпускать волчонка из клетки... Советую послам позаботиться о спасении своих драгоценных жизней, ибо империя ничего гарантировать вам не может...

От устья Суды до Киева послы великого кагана добирались сушею, меняя коней через каждые десять — пятнадцать вёрст, и однажды под вечер очутились перед воротами Детинца.

Их без промедления провели в Золотую Палату.

Послы стояли запылённые, усталые, злые, угрюмо молчали.

Великий князь Дир появился неожиданно, словно он давно уже был где-то рядом. Прошёлся по палате, остановился рядом с Аскольдом, вздохнул горестно: