— А ну, покажи свой меч, — вполне дружелюбно обратился Олдама к Ждану.

Тут же подбежали два гридя с горящими факелами, чтобы князь мог получше разглядеть оружие.

Олдама взял меч, покачал в руке, затем поднёс к глазам клинок, стал рассматривать каждую зазубрину.

— Ты кто? — не отрывая глаз от меча, спросил Олдама.

— Ждан, сын Бажена, из рода Лося.

— Откуда у тебя этот меч?

— Его мне дед выковал.

— А не врёшь?

Ждан промолчал.

— Как деда кличут?

— Радогастом кликали, — глухо ответил Ждан. — Помер дед.

— Жаль... Такого коваля я бы к себе взял.

— Не вели казнить, вели слово молвить! — взмолился Ждан.

— Говори.

— Есть где-то тут у боярина Гагана на засеке добрый коваль, который может ковать и мечи, и узорочье всякое...

— Кто же он?

— Отец мой, Баженом кличут.

— Вот ты и передай ему, чтобы к лету отковал десяток мечей... Железа и чего ещё требуется, пусть возьмёт у Гагана. Ты слышал, Гаган?

Боярин молчал, будто разговор его не касался.

— Князь-батюшка, вели боярину отпустить отца в кузню! — взмолился Ждан.

— Разве он у боярина? — удивился Аскольд, поворачиваясь к Гагану. — Что ж ты молчишь?

— Чего мне говорить? — недовольно проворчал Гаган. — Не знаю, чего тебе ещё набрешет этот смерд! Нет у меня на засеке такого коваля...

Князь князей Олдама задумался, поглядывая сверху то на распростёртого у его ног Ждана, то на боярина.

— Встань... Говори, как дело было.

Ждан поднялся и, чуть не плача, принялся рассказывать доброму князю про свои обиды:

— Боярские тиуны забрали тятьку минувшим летом, в ту пору, когда следовало болотную руду варить. С самых тех пор его у нас в роду никто не видел, но люди сказывали, будто слышали его голос из боярского поруба, просил кинуть хлеба кусок...

— A-а... Вона про кого речь, — будто припоминая, сказал боярин Гаган. — Было такое. Сидел у меня в порубе холоп... Мне и невдомёк, что то коваль был. Задолжал он мне четыре коробьи жита, вот и попал в поруб. Что ж, было миловать его? В то лето, когда недород был, взял четыре меры доброго жита, а отдавать и собираться забыл! Как бы не так!.. Тиуны дело знают...

— Где тот холоп? — спросил Олдама.

— Продал я его киевскому боярину Могуте, — признался Гаган.

Олдама сунул меч Ждана в свои ножны, сказал негромко:

— Тебе дадут другой. Проси за свой клинок, чего ни пожелаешь. В дружину ко мне не желаешь поступить?

Ждан не знал, радоваться ему или огорчаться — великую честь оказывал ему дреговичский князь.

На боярской усадьбе для дреговичского князя был приготовлен пир.

В честь принятия в дружину Ждану дозволено было войти в гридницу.

В жарко натопленной гриднице было светло, как в ясный день, — трещали в очаге поленья, горели по углам глиняные жирники, на столе стояли свечи.

До сей поры Ждану не случалось бывать в боярских хоромах. Выросший в тесной полуземлянке, Ждан и не представлял, что бывают такие огромные жилища, — пожалуй, весь род Лося мог бы без стеснения разместиться в такой избе.

Пировали тут на славу — с порога оценил Ждан, оглядев столы, заваленные яствами. У него слегка закружилась голова от вида и запаха обильной еды.

— Садись, Ждан! — пригласил князь Олдама. — Отведай, чем нас боярин Гаган нынче угощает. Небось прежде он тебя не звал за свой стол?.. Эх, Гаган!.. Таких умельцев иметь и покупать мечи за золото? Заморский товар всегда краше кажется... Когда только ума наберёшься, чтобы отличать, что есть добро, а что есть худо...

От запечённого молодого быка прислужник-челядин отхватил ножом здоровенный кус, прямо на ноже поднёс Ждану.

Другой холоп подал Ждану чашу с медовухой.

Утомлённый долгой морозной дорогой, князь Олдама сидел за пиршественным столом, отхлёбывал из серебряного кубка темно-золотистый мёд, постепенно согревался, и душа наполнялась весельем.

Тем временем прибежали песельники и гудошники, ударили в бубны, задудели в рожки, и пошёл пир на весь мир!..

В гриднице скоро стало так жарко, что Олдама и воеводы сбросили с плеч тяжёлые шубы, а боярин Гаган только успевал отдавать своей челяди приказания, чтобы подавали на стол жареных поросят и печёных щук, каши и похлёбки, меды и вина.

Гаган то и дело подливал греческое вино в кубок дорогому гостю:

— Пей, брат Олдама! Гуляй!.. Однова живём!..

Вялая застольная беседа незаметно перешла в несвязные выкрики и здравицы в часть князя Олдамы: