Сережа не помнил, как он одевался, что-то ел (кормил его тоже отец), надевал ботинки, пальто с рваным рукавом, шапку. Отец застегивал ему, полуспящему, пуговицы, завязывал тесемки шапки под подбородком… Целовал в лоб, отправлял в школу.

На улице была страшная темень, сугробы, ветер… Дрожь сразу же пробирала до самых костей… И он побыстрее сворачивал в проходной двор, где не было такого сильного ветра.

Уже была видна боковая сторона его Елизаветинской гимназии – вся в огромных, горящих окнах… Уже мелькали вдалеке такие же маленькие, как и он, фигурки школьников с портфелями. Их тени были все ближе, их становилось все больше, хотя снег и ветер гасили их голоса, звук их шагов.

И тут-то, посредине проходного двора, Сережу вдруг всего передергивало. Что-то подкатывало к горлу, и его начинало тошнить – выворачивало наизнанку до самых кишок.

Это происходило не всегда, но обязательно, если сегодня была контрольная по геометрии.

Перед его глазами всплывала грузноватая, неторопливая – с каким елейно-издевательским лицом – фигура Василия Петровича Грабенко.

– А ты, Сереженька, как всегда ничего не понимаешь? Не знаешь? И никаких надежд?

Он только махал рукой и, отвернувшись от Корсакова, величественно уплывал в учительскую.

Мама ходила к нему на беседу, возвращалась вся нервная, в красных пятнах, с ненавистью смотрела на сына… Потом, схватив какую-нибудь кастрюлю, тут же уходила на кухню, так и не сказав сыну ни слова.

Сергей не плакал. Он просто каменел от неразрешимости трагедии.

Ну, он же все писал, делал… Старался, как другие…

Однако в четверть Василий Петрович Грабенко выводил ему тройку, задав неожиданно общий простой вопрос, и ставил за него «5». Вот и получалось после бесконечных колов и двоек – тройка в четверти.

Не лучше были дела и с другими предметами, кроме гуманитарных. Так что Сережа Корсаков был, как говорили учителя, «способным», но «заторможенным мальчиком».

И в какое-то мгновение он махнул рукой на себя… До конца школы было еще пять лет… потом пять лет института, потом еще два-три года какой-нибудь аспирантуры – всего тринадцать лет учебы!

Тринадцать! Целых тринадцать лет каторги! А ему-то было тогда всего одиннадцать… Двенадцать будет только через три месяца.

Так что будь что будет!

А дальше началась библиотечная горячка. Школьную и детскую библиотеки Сергей проглотил за несколько месяцев и, наконец, решился явиться во взрослую, районную – на Покровке.

– Тебе что, мальчик? – спросила его полная, усатая тетка.

– Мне… «Гаргантюа и Пантагрюэль», – выдохнул Сережа.

– Мы детей не записываем. Тебе сколько лет? Он покраснел и еле вымолвил:

– Четырнадцать скоро будет.

Библиотекарша с сомнением рассматривала этого серьезного бутуза, еле видимого из-за библиотечной стойки.

– Ну, хорошо… Давай заполним формуляр…

Пока она писала, Сережка начал хватать одну книгу за другой, лежавшие на прилавке. Все – от «Кавалера Золотой Звезды» до темно-зеленых томов Диккенса – казались ему таинственными, притягательными и желанными.

– Только «Гаргантюа и Пантагрюэль» на дом дать не можем! – И на испуганно-вопросительный взгляд мальчика ответила: – Читай в читальном зале… Он до девяти работает. Сейчас народа немного, а к вечеру места не будет. «Вечерники» набьются. Так что занимай место…

И она, уйдя в пространство между стеллажами, наконец вынесла Сереже толстенную старую книгу.

– Читать нужно в любом возрасте. И в двенадцать, и в восемьдесят! – улыбнулась она мальчику.

– А можно эти две книги я еще домой возьму? – расхрабрился покрасневший Сергей. – Вот этого «Кавалера…» и Диккенса.

– Эти – бери. Сейчас только запишу.

Корсаков занял место за столиком на двоих у окна. За стеклами спешили обычные люди с сумками, авоськами, какими-то кулями. Шел мелкий снег с ветром, и люди прятали от него лица. А он, Сережа Корсаков, сидел в тепле, за светлыми занавесками, среди культурных людей и перед ним лежала знаменитая, старинная книга.

Сергей почувствовал себя новым, почти взрослым человеком. Какое-то сладкое волнение пробежало по всему телу. Он знал, что у него уже пылали щеки, и ему стало жарко. Он снял пальто, положил на свободное место рядом с собой – хорошо, что он надел в библиотеку перешитую из отцовского старого френча вполне приличную курточку.

Он раскрыл книгу… И начал читать… Сначала он ничего не мог понять – старинный изящный слог словно не подпускал его к смыслу читаемого. Потом он понял, что это не просто роман, а игра писателя с ним, с читателем. Здесь и ирония, и подковырки, и фантазии. И гипербола – так называется по-взрослому преувеличение.