– Хочешь… я тебе его подарю?! А? Бери… Овсянников отвалился от буфета и снова упал в широкое кресло.

– А жить не на что! Вот… – Он широким жестом обвел разгромленную комнату. – Кому нужны мои симфонии?! Каким-нибудь Березовским, что ли? – Он на секунду замер, потеряв нить мысли, помрачнел… – Сдохнуть хочу! Лучик! Серьезно…

И поднял на него неожиданно наполнившиеся слезами блестящие карие глаза.

– Веришь?

Мордасов перевел дыхание и ответил еле слышно:

– Верю…

Овсянников запахнулся в пальто, словно ему стало холодно, и заговорил горячечно-быстро:

– Просрал я свою жизнь! Просрал… Всю от начала до конца! А все потому, что в Него никогда не верил! В Творца… Все думал – это мой мозг, мои мысли… Моя музыка! Мои синие горы… А это все Его было! Его! Когда что-то получалось. Когда я свою музыку к толстовским фильмам писал… Когда «Евангельские хоры». Когда симфонию «На поле Куликовом»… Это же не я… Нет! Он мне диктовал… Мне только оркестровать… Услышать да записать оставалось… А меня все ржа какая-то ела… что-де есть другая музыка. Не от Него… А моя… Моя музыка. Вот эта, например…

Олег бросился к роялю и неожиданно стремительно, бурно и самозабвенно начал играть.

Мордасов сначала не мог понять, что он играет. Казалось, это – было просто детское вколачивание клавиш, без системы и мелодии…

Но через минуту-другую он понял, что нет… Это было что-то очень небезынтересное, атональное, но полное экспрессии и безумного композиторского риска.

Олег так же неожиданно, как и начал, захлопнул крышку рояля и снова бросился к бутылке.

– У тебя дети есть? – неожиданно спросил он.

– Не знаю… – Мордасов отвернулся.

– А у меня нет! Точно…

Овсянников задержал наполненную рюмку в руке и тихо сказал:

– Давай выпьем за нерожденных! Несчастными они были бы, имея таких отцов.

Он быстро повернулся к Луке и испытующе посмотрел на него.

Мордасов сидел не шевелясь.

– Или думаешь иначе? – с прежним напором спросил Олег. – Думаешь, какой-нибудь ген гениальности передался бы им все-таки…

– Не знаю…

– А моя Елена все пытается родить от меня. Какого-то доктора нашла. Искусственное осеменение. Так-то я уже ни на что не способен. Допился… Старик стал. Полный ноль в этом смысле.

Олег говорил это с какой-то странной, растерянной улыбкой.

– Давай выпьем за эту суку! – с веселым отчаянием вдруг заторопился Овсянников. – Это ведь она меня содержит. Вот книгу обо мне написала…

Он вытащил из стопки книг на столе довольно увесистую брошюру и протянул ее Мордасову.

На обложке была фотография молодого, лукавого и очень обаятельного Овсянникова.

– А теперь о тебе собирается писать! Я ей это подсказал… – Олег пересел поближе к Мордасову и положил ему руку на плечо. – Я много о тебе ей рассказывал. Ночами напролет… Напьюсь, лягу и говорю, говорю… А она сидит в изголовье и только по волосам меня гладит.

Олег вдруг всхлипнул, попытался сдержаться, но слезы взяли свое.

– За Елену! – решительно произнес Лука Ильич и громко чокнулся с дрожащей рюмкой Овсянникова.

Тот залпом выпил и, откинувшись на спинку дивана, запрокинул голову и затих.

Его глаза были открыты и устремлены в потолок.

– Спасибо, что приехал… – еле слышно произнес Олег. – Спасибо. Напоследок надо было мне тебя увидеть… Просто так – как оживший сон.

Мордасов смотрел на его крупную седую, еще кудрявую голову, на сбившееся пальто, на вылезшую наружу тельняшку, на голые ноги в стоптанных тапочках… На дрожащую руку, с трудом удерживавшую рюмку.

Но у него не было жалости, а уж тем более презрения к этому необычному, бурному, непредсказуемому человеку.

Он просто не знал, что сказать… Как утешить этого, в общем-то уже незнакомого ему, человека, который тридцать лет назад был его другом.

Была уже полная ночь. За окнами стояла тишина, изредка доносился отдаленный шум одиноких машин.

Где-то недалеко (в соседней квартире?) бодрствовала Елена, ожидая, чем кончится их встреча.

Внизу, в машине, ждал его Вэл… Мордасов достал сотовый телефон и набрал его номер.

– Слушаю, Лука Ильич, – тут же отозвался охранник.

– Не спишь? Я уже… Еще немного побуду здесь… Олег резким, быстрым движением выхватил у него из рук мобильник.

– Рано еще собрался! – выкрикнул он чуть ли не с угрозой. – Может, последний раз видимся…

И вдруг, почти нежно улыбнувшись, попросил Луку тихим голосом:

– Посиди со мной! Еще немножко… Еще чуть-чуть, – пропел он последние слова.

Мордасов пригнулся, облокотился руками о колени и вдруг тихо произнес:

– Я столько лет ждал… чего-то подобного. Ночь, бутылки, полутьма. И мы сидим вдвоем. Наедине, как раньше!