– Эм-м… Спасибо, - пробормотала она, густо покраснев, – этот цвет никогда ей не шел – и, подойдя к столику, неловко села на диванчик напротив Северуса, пытаясь пристроиться поудобнее на жутком маггловском пластике.

– Хочешь чего-нибудь?
– скучающе поинтересовалась официантка.
– Кроме как поцапаться?

– Ох… Хм-м… - Лили моргнула, совершенно сбитая с толку. Выражение ее лица странным образом снова напомнило ему Поттера – сына, не отца. Вероятно, это было самое запоздалое открытие в его жизни. Шесть лет он только тем и занимался, что смотрел на мальчика и думал о его матери, и все повторял себе, как он ничуть на нее не похож, абсолютно, совершенно, ни на йоту, если не считать глаз. Они глядели на Северуса с тем же укором, с каким смотрела на него Лили в худший период его биографии; и вот он встретился с ней лицом к лицу, и ее сконфуженная гримаска оказалась совсем как у мальчишки.

– М-м-м… Кофе?
– произнесла Лили таким тоном, словно спрашивала разрешения. Официантка молча отправилась за кофейником. С ее уходом замешательство на лице Лили стало вновь уступать место досаде; Северус поймал себя на том, что внезапно заинтересовался костяшками собственных пальцев – откуда там мог взяться этот порез? Он так и не проронил ни слова; молчала и Лили.

Наконец официантка принесла кофе и его обед, который наверняка был обозначен в меню как завтрак. Яйца плохо прожарились – плевать, вкус еды его мало заботил. Ему почти всегда было все равно, чем питаться – если не считать нескольких лет в промежутке между сме… между событиями восемьдесят первого и тем годом, когда школа пала к ногам безалаберного отпрыска Лили. Монотонная обыденность учительского существования, не нарушаемая ничем, кроме здорового соперничества с Минервой, – которое иногда доходило до того, что они начинали шипеть друг на друга, как кошки, – только в это время он сумел расслабиться настолько, чтобы научиться ценить вкусную пищу.

– Что-нибудь будешь?
– спросил Северус тем невыразительным тоном, который означал, что он полностью закрылся окклюменцией.

Лили – она благодарно улыбалась официантке – непонимающе моргнула.

– Что?

Вместо ответа он указал на тарелку.

– О нет, я сыта. Петунья приготовила обед, как невероятно это ни прозвучит; я совсем забыла, как она… - Лили осеклась, словно только что осознала, что ведет с ним светскую беседу – так, будто он не Пожиратель Смерти, который когда-то назвал ее грязнокровкой, а она не…

– Хорошо, - ответил он безразлично и принялся нарезать вилкой яйца на полоски. Официантка ушла; в течение нескольких секунд был слышен только скрип металла по керамике.

– Северус, - произнесла Лили тоном, не предвещавшим ничего хорошего. Он поднял на нее глаза; окклюментные щиты его были прочны, как камень, и от одного взгляда на ее лицо в них разверзлась трещина шириной с Нил. В семнадцать он ни за что не разобрался бы в вихре ее эмоций, да и в тридцать восемь не до конца их понимал, даже с помощью легилименции – такая это невозможная была мешанина гнева, отвращения и… скорби. Кажется, скорби.

– Я хочу знать, почему, - сказала Лили. К чуть теплому кофе она не притронулась; над ее чашкой даже не поднимался пар.
– Я осталась, потому что хочу спросить тебя, почему…

Северус отхлебнул кофе, выжидая. От влаги ее рыжие волосы завивались на концах, и она не принесла с собой зонтик. Сердце так громко колотилось у него в груди – почти до головокружения, – что он бы не удивился, если бы и она расслышала эти гулкие удары.

– Ладно, я хочу спросить тебя много о чем, - сказала она, - но прежде всего – отчего ты назвал меня… тем словом?

Северус опустил чашку на стол – вдумчиво и аккуратно, стараясь сконцентрироваться на этой вещице. Он столько раз проигрывал в мыслях этот диалог, представляя тысячи всевозможных сценариев в безопасном уединении собственного разума – но сейчас не мог вспомнить из них ни слова, был не в силах придумать для нее ни единого ответа.

– Я мог бы попробовать объяснить, - произнес он так же осторожно, как отставил в сторону кофе, - но ты не поймешь.

– Если ты не прекратишь говорить со мной свысока…

– А может, и поймешь, - негромко перебил он.
– Что ты сказала тогда на прощание? “На твоем месте я бы постирала подштанники, Сопливус”. Что-то в этом духе, если мне не изменяет память.

Лили побледнела – только скулы вспыхнули алым.

– Что? Ты – что?..
– похоже, она и впрямь растерялась.

– Ты обиделась. Выбрала самое язвительное, что смогла придумать в ответ, и сказала это. Защитная агрессия, - он взял вилку и подцепил желток, размазывая его по яичнице. Лили молчала.

– И ты ждешь, что я в это поверю?
– наконец произнесла она; он не смог интерпретировать эту интонацию.

– Я ничего не жду. И уж тем более не несу ответственность за то, во что ты решишь поверить. Ты спросила – я ответил. Остальное твое дело.

Закрывшись окклюменцией, он говорил прохладно и бесстрастно – а внутри его мутило и корежило, все тело выкручивало, как мокрую тряпку. Сколько раз он мысленно молил ее о прощении, заклинал понять, выворачивал наизнанку каждый неприглядный закоулок души – и все только для того, чтобы при встрече швырнуть в лицо те старые обидные слова? Он и сам себя не понимал; должно быть, это окклюменция – с ней все становилось далеким и неважным, словно эмоциям перекрывало клапан.