Прикосновенье ветра
вернуться

Петровых Мария Сергеевна
Шрифт:
Падают минуты монотонно. Ты не спишь, и слух твой напряжен — слышишь старого комода стоны и бормочущий далекий сон. Вдоль шоссе автомобиль пронесся, темноте ночной наперерез; фарами сверкая, в окна бросил тень дороги и пропал, исчез. Этот быстрый свет привел в движенье комнату твою и вместе с ней все, что дожидалось воплощенья, все, о чем молчал ты столько дней. Миг единственный!.. В ночном бесшумье свет зажжен, и ты всю ночь готов пожинать посев глухих раздумий и следить за прорастаньем слов. И скитальцам, что в пути устали и домой бредут уже с трудом, засияет из далекой дали свет в окне твоем. 1934

Окно

Больница

Эти белые своды палат городской больницы, где, притиснувшись к стенам вплотную, кровати стоят. На подушках — усталые лица, бескровные лица темно-желтого цвета, такого, как зимний закат. Эти черные руки поверх белизны одеяла, будто черные ветви на зимнем застывшем снегу, эти руки сухие и горечь улыбки усталой, этот взгляд, что, быть может, уже на другом берегу. Тишина, полумрак и уныние пыльных Окон в черных точках мушиных и в грязных подтеках дождя; звон часов на стене, будто в этом безмолвье глубоком приближается смерть, равнодушно к дверям подходя. 1923

Окно

Это зимнее наше окно, но как будто иное, не прежнее: где дома, где дорога проезжая?.. В снежный лес превратилось оно. Там проходят тропинкой запутанной малый братик мой и сестра. В чаще белого серебра непонятно — куда идут они? Неприметной тропинкой своей в глубь лесную уходят рядом под серебряным листопадом, под серебряной сенью ветвей. Без боязни мой братик с сестрой бродят в чаще серебряных елей: в том лесу ни зверей, ни метелей — тишина, белизна, серебро. Там таится волшебная птица, лучезарные перья у ней. Лишь ее шесть ночей и дней ищут братик мой и сестрица. И в седьмой только день на заре, пробудившись, она затрепещет, золотым опереньем заблещет, отражаясь в лесном серебре. Запылает лесная зима, расступается лес понемногу, и знакомую вижу дорогу, и опять возникают дома. 1925

Комната

 Я думаю, что в этом доме никто уже давненько не жил и в этой комнате годами дверь оставалась запертой, здесь день за днем ветшают вещи под пылью душной и густой; паук по всем углам карниза кисейных паутин навешал. Сейчас в углах сгустился сумрак — тускнеет поздняя заря, и солнце на коврах увяло — денек осенний на исходе; лишь спелая айва, рядами уложенная на комоде, неярко светится, как четки из крупных зерен янтаря. Какие отраженья втайне хранит ревниво это зеркало — окно в предбывший мир и в чью-то уже минувшую судьбу? Часы молчат — застыло время в глухом и черном их гробу, как только маятника солнце остановилось и померкло. Портреты женщин, что когда-то здесь жили жизнью давней, дальней, — портреты эти пожелтели на пыльной выцветшей стене. В осенних сумерках дурное, должно быть, снится тишине, и вот уж ночь овладевает всей этой комнатой печальной. 1925

Ручей

Лучше бы вовек не возникал он, этот раскаленный день, когда наклонился я к ручью устало за глотком воды, и вдруг вода зыбкий облик мой околдовала, — в глубь ручья упал он навсегда, и волна тотчас его умчала, унесла невесть куда… 1925

Кольцо

Дождь

Кто-то шумно швыряет пшеничные зерна на крышу, их клюют второпях обезумевшие петухи; густо сыплется дождь, и во мраке полуночном слышу, как тяжелые капли колотят по краю стрехи. Прорастают упавшие зерна колосьями длинными, а средь них возникают, как дьявольские грибы, волдыри черных зонтиков, и над размытою глиною проплывают во мгле будто волею черной волшбы. Сыплет дождь из лукошек, отборной пшеницею полных, и дерутся всю ночь петухи над летучим зерном, а наутро является солнце, как желтый подсолнух, что без семечек выклеванных поднялся за окном. 1925

Повесть

Чернеют запертые крепко двери. Закрыты наглухо, чернеют окна. Записка над крыльцом желтеет, блекнет: «Хозяин дома выехал в Америку». Лишь я хозяин в доме одиноком, где не живет никто, но никогда не отлучался я ни близко, ни далёко и вновь не приезжал сюда. Я никогда не выходил из дома. Гостили у меня лишь годы невеселые, и много раз в окне я видел ветви голые. Я сам не тот, что был. Всё по-иному. Все книги прочтены, листать их нечего. Дороги памяти прошел, и будто нету их. От голоса отвыкнув человечьего, я говорю с одними лишь портретами. Часы и день и ночь безостановочно качают солнце из металла, Я в зеркало порой гляжусь устало, чтобы спастись от одиночества. Хотя б единый день, который не забыть мне! По стенам дни скользят, как блики бледные. И ни одной любви, ни одного события, проходит жизнь бесследно. И чудится порой, что не жил я на свете, что бытие мое — лишь чья-то злая тайна. И кто бы ни зашел сюда случайно — он никого здесь не найдет, не встретит. Увидит лживое пустое зеркало, да пыльные портреты в зале, да над крыльцом листок, где все слова слиняли: «Хозяин дома выехал в Америку». 1925

Молодость

Рассвет блеснул, и день начавшийся прокукарекал во дворе, и где-то шумно отворилась и шумно затворилась дверь; поспешно мухи зажужжали, едва проснулись на заре, и все, что мне приснилось ночью, я вспомнить силился теперь. Потом пошел бродить по улицам среди загадок и чудес; один шатался я и к вечеру забрел неведомо куда. Вслух на ходу читал я вывески, а в дождь, забравшись под навес, следил, как рельсами трамвайными бежит проворная вода. Я шел, не глядя на витрины, в шагах мне чудился мотив, слова сплетались в ритмы длинные, необычайны и легки, а мне вослед смеялись девушки, меня глазами проводив — смешила их моя рассеянность, моя походка и очки. И дома вечером казалось мне, что корка черствая вкусна и что мягка подстилка жесткая, и я ложился не впотьмах — одна светилась лампа в комнате и две — в двойном стекле окна, и, чтобы видеть сны отчетливей, я часто засыпал в очках. 1925