Я видела, что Артур больше не гневался на меня. Лицо его сделалось задумчивым, а глаза словно обратились к чему-то далёкому. Он держал меч, и меч был его продолжением.

— Так какая из легенд правдива? — спросил Персиваль. Он обращался ко мне по-доброму, с почтением.

Я рассеяно посмотрела на него, а затем обвела взглядом остальных мужчин, замерших в ожидании моего ответа. Я почти забыла об их присутствии. Возможно, в этом и была проблема. Артур заполонил мои чувства настолько, что его окружение казалось почти несущественным.

Чудо заключалось в том, что та особая действенность, что затрагивает и воодушевляет наши сердца, крылась в самой незатейливой волшебной сказке, рассказываемой перед сном, подобно тому, как аромат океана содержится в крошечной его капле.

В мече было всё: сосредоточие магического мира, власть короля людей и сила воина, страсть любовника и мужество отчаявшегося. Меч — символ военоначалия, правосудия и знания. А знание, как говорил старик, есть великое страдание.

Я вручила Артуру знание, и оно было орудием, данным ему так же, как потерпевшему кораблекрушение судьба посылает нож или леску для ловли рыбы.

Но Артур отвернулся.

Они всё ещё ждали моего ответа, и я удовлетворила их любопытство:

— Нимуэ вверила Экскалибур Пендрагону.

Я намеренно опустила ту часть истории, в которой король в минуту великого и благородного сомнения счёл благоразумным, осуществимым и справедливым избавиться от меча. Умолчала я и о том, что последовало за этим.

Персиваль был доволен тем, что его версия легенды оказалась ближе всего к истине.

— Значит, — прервал торжественное молчание Кабан. — Она всё-таки не сожрёт Артура?

– 2 -

Они оставили мне плату за ночлег. Деревянная трубка, монета, вышедшая из обихода, медная пряжка от плаща, какая-то фигурка из кости и прочее, — груда бесполезного хлама.

Заметив моё недоумение, задержавшийся на пороге Бедивер поспешил пояснить:

— Это подношение.

— Мне без надобности, пускай заберут обратно, — небрежно ответила я.

— Они отдали тебе в дар самое ценное из того, что у них было, — сказал Артур, забросив за плечо сумку и нацепив меч. — Не считая оружия, разумеется.

Я протянула Бедиверу связку чистых бинтов для Кабана. Артур проигнорировал требование оставить раненного и мальчика под моим присмотром, да и сам Кабан ни в какую не соглашался отсиживаться в укрытии. К тому же, была велика вероятность того, что легионеры заявятся ко мне с повторным обыском.

Бедивер склонил голову в почтительном поклоне и вышел на улицу к остальным.

Я повернулась к Артуру.

— А что ты отдашь мне?

— Разве ты не знаешь, Нимуэ? — Впервые за всё время это имя — чужое, тяжёлое и тягучее — отозвалось во мне узнаванием.

И снова это гудение, вибрация его голоса — как тогда, у озера, когда он прижал мою ладонь к своей груди.

— Не знаешь, что я отдал тебе? — снова спросил Артур.

Мне казалось, что я ступала по тяжелой воде, сопротивлявшейся каждому моему шагу. Она будто бы говорила: не иди этой дорогой, не внимай его словам.

Артура окликнули с улицы. Так и не дождавшись моего ответа, он тяжело вздохнул и двинулся к двери. Я смотрела на него, и меня терзало очень неприятное ощущение где-то под грудью.

— Мы ведь всё ещё друзья? — остановившись на пороге, вдруг спросил он.

— Мы с тобой по-разному понимаем дружбу, Артур, — иронично ответила я.

Он обернулся и взглянул на меня с весёлой усмешкой.

— Да ведь у тебя и друзей-то нет.

— А ты дружишь с кем попало.

Мной владела удивительная двойственность чувств: мне хотелось одновременно и поскорее выпроводить его, и удержать.

— Когда всё кончится, — произнёс он безмятежно и тихо, так, чтобы не услышали остальные, — я вернусь за тобой. Явлюсь, как в той старой песне, нагружённый дарами: сто барсуков принесу с побережья речного, сто рыжих выдр, что ныряют в быстрых потоках, сто форелей, резвящихся в озере тихом…

— Только сунься в моё озеро, Артур.

— Я приду, и тогда ты мне не откажешь, — он погладил меня по голове и поцеловал в лоб. Он проделал всё это с какой-то отцовской, чисто мужской покровительственной нежностью, что совсем не вязалось с его легкомысленными словами.

Святой благоверный король — отец для всего своего народа.

Прислонившись головой к каменному косяку, я смотрела ему вслед.

«Ты придёшь раньше, чем думаешь».

Внезапно мне сделалось холодно от страха, и я обхватила себя ладонями за локти.