Так прошло около часа. За это время Джоэ лишь раз присел на сани, чтобы перевести дух. Он устал и тяжело дышал. Впереди показалась хижина. Она почти сливалась со скалой, под прикрытием которой стояла. При виде жилья собаки с радостным лаем побежали быстрее, индеец тоже невольно прибавил шаг.

Покрытая снегом крыша хижины напоминала огромную белую шапку. Ее пять лет назад построили два золотоискателя–новичка, но золота на Танане они не нашли и уехали. После них осталась большая железная печка и куча разного хлама в сенях. Печку старатели не взяли из–за ее громоздкости, они измучились доставляя ее в эти дикие края и уезжая, бросили без сожаления.

Джоэ наткнулся на хижину в конце августа. Он приплыл вместе с животными на большой пироге для осенней охоты. Справедливо рассудив, что не стоит тратить силы и время на постройку вигвама, поселился в ней. Единственное, что он сделал, это загон для собак позади избушки да навес для дров. Сейчас лодка находилась у заднего правого угла хижины, поднятая на высокий шест за один конец. Когда дни стали становиться все короче и короче, он расставил на звериных тропах силки и капканы. Его родное племя зимовало милях в ста к югу. Там Джоэ никто не ждал.

Пять лет назад во время очень холодной и снежной зимы его жена и сын умерли от голода. В тот год население индейского поселка уменьшилось на половину. Он каким–то чудом выжил, но покинул родные вигвамы и с тех пор скитался по необъятным просторам Аляски и Канады. Его соплеменники относились к женщинам, как к тягловой скотине. Но Джоэ не считал позором для себя помочь жене принести воды, нарубить дров или составить тяжелые шесты вигвама.

В племени его считали чудаком и он знал об этом, но ничуть не переживал. Лучшего охотника и кулачного бойца в селении не было. Женщины втайне завидовали Нискви. Его любовь к умершей жене и в особенности к ребенку, оказалась настолько сильна, что за все эти годы он так и не смог залечить свои душевные раны. Под внешней невозмутимостью скрывалась кровоточащая душа. Джоэ был способен и на чувствительность и на жестокость.

Ему дважды приходилось бывать проводником у белых людей. Он научился понимать язык белых. Когда была необходимость, сам иногда говорил на смеси английского и французского. Его речь была ломаной, но вполне понятной. Индеец наблюдал за бородатыми грубыми мужчинами, за их общением и искренне удивлялся обычаю белых пить виски, причем в неимоверных количествах. Выпив, они начинали неестественно громко говорить и смеяться, а потом чаще всего начиналась драка. В этих случаях он старался уйти, так как уже сталкивался с подобным: пьяные белые, заметив индейца, могли его убить. Он не был трусом, просто не любил рисковать зря. Видел он и индейцев, обезумевших от виски. Сам Джоэ избегал спиртного и покупал его лишь для наружного применения, который перенял у белых — растирал замерзшие конечности.

Доводилось ему видеть и белых женщин. Среди них встречались рано постаревшие забитые существа, покорно следующие за мужьями с обреченным выражением на бледных лицах. Были и раскрашенные, как цветы, громкоголосые, пьющие наравне с мужчинами. Но даже и таких женщин в этом суровом краю было мало. Женщина на санях не походила ни на тех, ни на других и это почему–то волновало мужчину.

Упряжка остановилась у дверей хижины. Джоэ легко подхватил закутанную женщину на руки, удивляясь ее маленькому весу. Толкнул ногой сколоченную из расколотых бревен дверь в сени и та легко распахнулась. Следующую, точно такую же дверь, он пнул посильнее и пригнувшись, вошел внутрь. За день из помещения тепло выдуло и сейчас внутри было лишь чуть теплее, чем снаружи. Индеец положил свою ношу на нары, устланные шкурами. Набил полную печь дровами, растопил ее и сразу же вышел. В трубе загудело. Ярко вспыхнувшее пламя осветило убогую внутренность избушки.

Она состояла из одной не большой комнаты с грубым столом из оструганных топором досок, скамейки у окна, пары грубых табуреток и двух широких нар–кроватей у стен. Большая юконская печка стояла на плоских камнях в углу, выложенным камнем до самой крыши, чтобы стены не загорелись от раскаленного железа. Пол был настлан из расколотых пополам бревен. Единственное маленькое окно с двойными стеклами пропускало в хижину немного света.

Джоэ распряг собак, загнал их в загон за хижиной и каждой дал большой кусок оленины. Собаки знали этот распорядок и нетерпеливо повизгивали, переступая лапами по снегу, в ожидании своей порции. Индеец знал, что закончив ужин они свернутся на снегу в клубок и заснут. Накормив животных, он вернулся в хижину. Когда там стало теплее, мужчина снял куртку и повесил ее вместе с шапкой на вбитый в стену гвоздь. Приподнял край шкуры и взглянул на женщину. В темноте ее лицо казалось пепельно–серым. Она дышала тяжело и прерывисто.

В избушке стало жарко, хотя от пола тянуло ледяным холодом. Джоэ подошел к нарам и развернул шкуру. Тоненькое девичье тело в корсете, панталонах и чулках ошеломило его. Только теперь он разглядел, что перед ним совсем молоденькая женщина, почти девочка. Ей было не более двадцати лет.

Женщины его племени в таком возрасте выглядели более массивными и весили значительно больше. Он окинул взглядом беспомощное тело еще раз. Тоненькая серебряная цепочка с крестиком на мгновение привлекла его внимание. Джоэ дотронулся пальцем до изображения чужого Бога и решительно перерезал завязки корсета. Стащил его. Отбросил на свободный топчан, за ним последовали чулки и панталоны.

Наблюдения за природой и большой жизненный опыт сделали Джоэ хорошим лекарем. Он растер ее тело сначала виски, потом вытащил из висевшей на стене сумки маленький горшочек с мазью и натер женщину медвежьим жиром с травами. Эту мазь он сделал сам, она разогревала тело и обеззараживала раны. Женщина болталась в его сильных руках, как тряпичная кукла.

Джоэ продолжал энергично растирать Анну, потом с интересом взглянул на это нежное, белое тело с острыми упругими грудями и с большим трудом подавил поднявшееся откуда–то изнутри желание обладать этим телом. Но он справился с собой, вытащил из вороха шкур шерстяную фуфайку, обменянную им в форте на две волчьи шкуры и одел молоденькую женщину. Уложил на топчан и старательно укрыв шкурами, принялся разглядывать ее лицо при неровном свете огня: темные круги под глазами, заостренные скулы, горевшие нездоровым румянцем щеки. И все равно она была красива.