В «обезьяннике» сидел какой-то взвинченный тип. Он встретил Николая угрюмо, но как только дверь решетки затворилась, подобрел и спросил: «А тебя за что, браток?»

– Не знаю.

– А меня за говна моток! – в сердцах признался тот громко, чтоб слышали милиционеры. – За то, что я моток медного электропровода со старой опоры ЛЭП домой принес. За это вот у нас и сажают! Из поселка Бежеляк я его, понимаешь, стащил. Он там никому не нужный висел. А я его для дела приспособить думал.

– Так, я не понял. Че это за базар! – огрызнулся дежурный на входе в ОВД.

– Люди у нас, понимаешь, гибнут за металл! – сказал «кабельных дел мастер» упавшим голосом и спросил новичка: – Тебя как зовут?

– Николай.

– А я Володька. Володька Нардинов. Тоже за ерунду?

– Я даже не знаю, за что.

– Вот-вот. Это их, ментов, дело: поймать, швырнуть в «обезьянник», а там трясти, пока чего-нибудь не вытрясут. Эй, начальник, ну когда меня это… освободят?

– Не знаю когда. Чины пусть решают. Я что? – нарочито лениво ответил дежурный и даже зевнул для убедительности. А потом как бы между прочим сообщил: – Только вот тот, кто твое дело ведет, он дня на два в отпуск к теще уезжает – в Каменск-Уральск. Значит, коптиться тебе здесь еще долго.

– Слышал, что он сказал? А? – завелся Нардинов. – Слышал? Можно год тут выть, а песня у них одна и та же. Это у них называется взятку выманивать. У меня дело плевое. В худшем случае подписка о невыезде, а после разборки – административное нарушение в приговоре, а они… Жлобье ментовское! Да я в следующий раз не кабель, я банный котел стащу…

В комнате для допросов их было двое: милиционер помоложе бесстрастно завел протокол, записав самые общие данные, а тот, что посолиднее, покрупнее, будто знал приговор, но смотрел на Николая с сочувствием. Когда занесли данные, пожилого позвали к телефону в дежурку, и майор Бабун величаво вышел.

Задержанный остался с мрачным капитаном Соловухой. Тот предложил закурить, а сам, примостившись на подоконнике, принялся буравить взглядом подозреваемого, сидевшего перед столом.

Выбритая, круглая, немного приплюснутая сверху голова милиционера блестела биллиардным шаром, кожа имела какой-то зеленоватый отлив, а глазки были маленькие, колючие. Капитан был не в духе и не скрывал этого.

– Знаешь что, Коля, у нас тут, в глухомани, жизнь не та, что в больших городах. Здесь не до любезностей. На земле работаем – в территориальном отделе. Работа трудная, опасная, неблагодарная. Сегодня, например, случай – есть у меня молодой, сообразительный подчиненный. Надежный, непьющий кадр, а у меня вдруг вакансия образовалась. Я его агитирую. Говорю – может, попробуешь пойти на должность завотделения? По званию повысят, летюхой станешь, зарплата будет приличная. К отпуску дней пять добавим… А он мне: нет, говорит, не пойду. И правильно решил, между прочим: рабочий день не нормирован, подъем по телефонному звонку, геморрой за геморроем, а благодарности… А благодарности у нас не бывает.

И тут Соловуха вдруг дико завопил: «А ты знаешь, что такое уголовный розыск?! Там, как мы с тобой, церемониться не будут! Как врежут по зубам или, знаешь, заставят сесть на корточки и голову руками обхватить! Да. А между сгибами локтей и колен просунут крепкую такую палку – древко от совковой лопаты. И подвесят тебя на этой палке между двух большущих сейфов. А потом как начнут шарашить по голым пяткам. Больно, очень больно. Поэтому лучше ты уж нам все расскажи – и тогда просто камера, урки. Зато никаких физических нагрузок. А? Соображаешь? Да что ты уперся-то, мудило грешный?!»

– Толик, ну зачем ты так? Не интеллигентно! – осудил коллегу вернувшийся пожилой напарник.

– Жалко мне пацана! – рявкнул Толик. – Там такие звери, а он собрался к ним для личной беседы. Думает, бодрячком у них пройти?! Отлично придумал! А знаешь, чем все закончится? Сейчас у тебя одно дело, а у них тебе из нераскрытых кое-что добавят. И поедешь ты в колонию не голубым фраером, а с кучей статей, репутацией серийного маньяка и мокрой задницей! Да тебя в первой же камере зэки опустят, и ты нас с Палычем будешь вспоминать, как папу с мамой. Я тебя спасти хочу, а ты к петухам на зону рвешься!

– Ну вот, парень сейчас решит, что в милиции без грубости не могут, – вмешался Палыч. – Это плохо, Толя, никуда не годится. Надо человека понять, расположить, найти ключик. Тут другим методом надо до истины докопаться.

Раздраженный Толик вышел в коридор, но дверь не закрыл. Стал маячить в щели, с ненавистью наблюдая за Николаем.

– Николай, будьте добры, скажите – вам эта девушка нравилась? – спросил пожилой милиционер, стараясь, чтобы беседа приобрела характер доверительного разговора. – Красивая, правда. Мы ориентировку на нее неделю назад получили. Мачеха ее заявляла – пропала, мол, девушка, из дома ушла, беспокоилась. А та, оказывается, путешествовала. Фото нам прислали. Девица анашой баловалась. Потом мачехе с ее мобильного позвонил ее парень и сказал, чтоб не волновалась. Воспитанный мальчик. По нашим данным, этот парень наркоман и бисексуал – гамак, в общем.

Бабун подошел к шкафчику и из самой гущи дел вынул фотографию Оли. Повертел снимок в руках и, положив его на стол перед Николаем, продолжил свою проповедь.

– Молодая, красивая, понимаю. – Бабун взял фото и принялся рассматривать его через лупу. – А бывает так – от грубой шоферской жизни хочется чего-нибудь мягкого, пушистого. Естественная человеческая тяга. Девица просто сиськами потрясла, а человек думает – влюбилась. И решает ее, свою мечту, юную, красивую, отвести в лесопосадку… И так увлекается, что случайно ударяет ее головой об ствол. Даже не важно, чем и как. В деле обычно пишется: «Удар тупым предметом по голове». У нас такие случаи были. Десяток дел таких могу показать – и тех, что в архиве, и тех, что в производстве, – Бабун указал на шкафчик, но Николай никак не прореагировал.