Светлана очнулась, зашевелилась, села прямо, удивленно оглядываясь по сторонам. Она не поняла, что произошло с ней. Но тут память вернулась, и вспомнилось все. Слезы полились ручьем, горькие рыдания сотрясали плечи. Лариса обняла, прижала к себе, шептала утешительные слова, с укоризной глядя на Власьевну.

– Ты на меня глазами-то не сверкай! Рассказывай, что случилось!

И тетка, успокаивая вконец расстроенную племянницу, тщательно подбирая слова, стараясь ничего не забыть и не пропустить, поведала бабке историю родового проклятья. Светлана тихо всхлипывала, временами вставляя уточняющие фразы. Василий безмолвно притаился в темном углу и оттуда влажными глазами смотрел на взволнованных женщин. Ведунья слушала внимательно, хмуря редкие седые брови и беспокойно мотая головой. Вдруг керосиновая лампа зачадила, замигала, язычок пламени запрыгал за стеклом и погас. Раздалось тихое шипение, комнату заволокло едким дымом. Все погрузилось в черноту, лишь окоем заслонки печи тлел малиновым контуром.

– Бесится чертовка! Знать не по нутру ей наша встреча, – пробурчала Власьевна, будто обрадовалась чему-то. Достала толстый свечной огарок и, открыв заслонку, от уголька зажгла фитилек. Стало светло и не страшно.

– Что это было, бабушка? – Светлана немного успокоилась, слезы высохли на щеках.

– Плутовка твоя бедокурит! Не хочет ничего менять, знак подает.

– Какой знак?

– Какой, какой? Конкретный и очевидный, вот какой. Это для меня сигнал…

Василий кинулся к старухе, стал что-то громко и жалобно мычать, показывая руками на испуганных женщин.

– Сядь, Васька! Сама разберусь. Не твоя забота! – она отвернулась и, склонившись над горящей свечой, отрывисто и жестко стала произносить какие-то странные неведомые слова, с каждой минутой понижая и понижая голос. И вот почти неслышно ничего, лишь приглушенное бормотанье да жуткая огромная тень на потолке и стене. Трясущаяся голова склоняется все ниже и ниже, будто силится разглядеть что-то в трепещущем пламени, получить, добиться ответа от жаркого духа огня, разгадать тайные магические символы, проникнуть в суть старинного заклятья.

Все это продолжалось довольно долго, казалось, время замерло, а пространство сжалось до размеров этой маленькой ветхой избушки. И не осталось ничего, лишь старая колдунья да мерцающая свеча. Огонек стал сжиматься, быстро угасать, превращаясь в еле заметную тлеющую искру. И вдруг полыхнул гигантским огненным шаром, заполнив собой все свободное пространство, но сразу упал, затеплился ровно и сильно. Власьевна с опаленными бровями и розовым помолодевшим лицом резко обернулась к гостям. Куда-то исчезла безобразная бородавка с торчащим пучком черных волос, губы налились, щеки разрумянились. Глаза сверкали яростью и беспокойством.

– Ну что, касатушка? – она прямо и долго смотрела, будто прожигая глаза Светланы. – Может, и я через тебя спасусь? И Васеньке место в небесных чертогах отыщется?

– Бабушка! Неужели поможешь? – она радостно бросилась обнимать старушку, с удивлением чувствуя, что сжимает в объятиях не иссохшую закостенелую мумию, а вполне гибкое и упругое тело.

– Рано радоваться! Бойня нешуточная будет! Выдержишь, дева невинная? Ведь на погибель идешь. Кого ты встретила сегодня?

– Монаха одного знакомого, – смутилась Светлана. – Ой, а вы откуда…

– Монаха… – пробурчала Власьевна. Ты помни, встречу-то, – добавила загадочно. И тут же, не давая опомниться, заявила:

– Дорого это обойдется! Сто тысяч рублей сейчас, и еще пятьдесят после того, как цветок сорвешь. Помни – ты не можешь ошибиться. Я помогу, но все будет зависеть от тебя одной. И моя судьба в твоих руках!.. – опять таинственно добавила она.

– А почему так дорого, бабушка? – это спросила Лариса. Деньги для деревни были огромными. – Зачем вам столько?

– А это не мне нужно. Я и так свой век доживу, а на похороны у меня давно припасено. Это ей нужно, – она кивнула на Светлану. – И тебе, кстати, – произнесла непонятно. – Деньги – это жертва! Бескровная жертва. Что ты в чародействе на алтарь положить сможешь? Душу свою грешную или плоть никому не нужную? А то, может, чувство сердечное в залог оставишь? Иль агнца-младенца, кровиночку единоутробную? Если нет денег, то только так в ведовских делах чего-то для себя добиться можно.

– Ничего, бабушка, у меня есть сто тысяч. Мы ведь в Крым собирались, – она достала из сумочки пачку банкнот. – И дома еще тридцать осталось. Не знаю, где остальные взять…

– Найдешь! – заявила Власьевна, пряча деньги куда-то под юбку. – Родственники помогут, – кивнула в сторону Ларисы.

– Поможем, – та виновато опустила глаза. – Лишь бы все получилось.

– А это ты у племянницы спрашивай. Сейчас домой иди. Завтра вечером она с Васькой в лес пойдет. А все это время здесь будет. На улицу выходить нельзя. Послезавтра, как солнце сядет, сюда беги. Заберешь ее.

– А как же Даша? Как она без меня будет? – Светлана не ожидала такого поворота.

– Не знаю! – отрезала старуха. – Но никуда тебя не отпущу!

– Да не волнуйся, Света! Я найду, что сказать, – Лариса поднялась и подошла, обняла племянницу. – Ты себя береги! Про Вадима и ребенка думай. Я приду за тобой.

Светлана тихо заплакала. Казалось, будто что-то последнее родное и близкое уходит навсегда из ее жизни. Не остается никого рядом, лишь старая бабка да странный немой и скособоченный Василий, внимательно наблюдающий за их прощанием. Сможет ли она когда-нибудь увидеть свою дочь, мужа, родителей? Сможет ли вернуться домой? Черная тоска, глубокая внутренняя тревога и острая горестная печаль вдруг нахлынули разом. Она не выдержала, заревела в голос. Закрыла лицо руками, опустилась на стул.