– Простите, как прикажете это понимать? – заартачилась госпожа Тайс. – Уж не смешите. Не одну, а больше берите.

Она прервалась на полуслове, казалось, что-то взвешивая, но потом возвестила:

– Вот, возьмите корзинку, вам с Лео на двоих. Я же знаю, как любите вы малинку!

– Это очень мило! Огромное вам спасибо, – искренне поблагодарила я. – Лео будет в восторге.

Госпожа Тайс махнула рукой и снова вернулась к работе в саду. Некоторое время я молча наблюдала за ней. Мы не родственники, но для Лео она как бабушка. Да и для меня тоже. С другими соседями она не особо зналась. Примерно год назад она решила для тренировки мозга изъясняться исключительно рифмованными фразами, и с тех пор ее слава тихой сумасшедшей в округе только укрепилась.

– Мой муж возвращается, – вдруг выпалила я. – Филипп жив. Его нашли!

Держать все это в себе сделалось невыносимо, и больше всего на свете мне хотелось выговориться, – так почему бы и не перед безумной госпожой Тайс? Старушка нахмурила брови, казалось, она решала для себя: верить или не верить. И очевидно, решила поверить.

– Батюшки-светы, радость-то какая! – продекламировала она наконец. И в ту же секунду, поняв, что по прошествии почти целого зарифмованного года не имеет права так запросто скатиться до прозы, добавила:

– Да как же ты узнала, дорогая?

– Меня известили, – ответила я. – Филипп жив. Он возвращается домой.

Сейчас я поняла, что в первый раз произнесла это вслух и что в эту секунду во мне что-то повернулось. Я начала всхлипывать, но потом вдруг разрыдалась и уже больше не могла остановиться. Госпожа Тайс молча смотрела на меня, – наверное, не знала, что сказать, или же не находила рифмы.

Через некоторое время я справилась с собой и извинилась:

– Простите. Я пойду. В доме много дел. Еще раз спасибо за вкусную малину.

По дому разливалась прохлада, меня все еще знобило. Я пошла на кухню, высыпала половину ягод в маленькую миску и поставила в холодильник, для Лео. Потом села на пол и одну за другой отправила в рот оставшиеся ягоды.

Лео смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Слова мои еще отдавалось эхом в комнате. Я много думала, как лучше сыну обо всем поведать. Где. И какие слова подобрать. «Твой отец», а может, «папа», «приедет» или «жив»?

Я изо всех сил старалась припомнить, какие чувства обуревают тебя в восемь лет. Как ты забираешься на самые высокие каштаны, не испытывая при этом ни малейшего страха, – тебе еще не приходилось сталкиваться со смертью, и ты не знаешь, что такое травма спинного мозга и паралич. Как вдохновенно и ни о чем не думая расшатываешь уже слабые молочные зубы, пока они не выпадут. Как копаешь крохотные могилки для птиц, которых нашел в траве, изготавливаешь миниатюрные надгробия и во время погребального обряда то строишь наигранно серьезную мину, то стыдливо хихикаешь, потому что на настоящих похоронах еще никогда не бывал. Ты все, везде и всегда делаешь бегом, потому что зачем ходить из пункта А в пункт Б, когда можно бегать.

– Папа приезжает, – повторил сын так, словно собирался распробовать эти слова хорошенько, а потом уже решить, как поступить дальше.

Отец был для него только мысленным образом, не более, одним из фантастических героев тех историй, которыми потчевала его по вечерам мама, сидевшая на краю кровати. Отец был героем из сказки, которого держали под замком среди черных значков, рассыпанных на белых книжных страницах.

Сейчас Лео совершенно сбит с толку, и нельзя его за это упрекать. Будь у меня больше времени. Больше времени, чтобы спокойно, без спешки все ему объяснить, чтобы он постепенно мог свыкнуться с этой мыслью. Но времени нам не дали – ни ему, ни мне.

Филипп приезжает.

И не в каком-то там неопределенном будущем, Филипп приезжает завтра.

Лео, не говоря ни слова, обнял меня. И некоторое время мы так сидели. Бедняжка, наверно, трудно так сразу все переварить. Я только было собралась спросить сынишку, что он обо всем этом думает, что чувствует, но тут заметила, как медленно и спокойно он дышит. С изумлением я поняла: Лео уснул.

Я разделась и теперь разглядывала себя в зеркале, стараясь быть беспристрастной.

На меня смотрела женщина, невысокая, но и не коротышка. Стройная, с короткой стрижкой, придававшей всему ее облику что-то мальчишеское, но именно из-за стрижки женщина выглядела моложе своих лет. Кожа загорелая, грудь маленькая. На левом бедре крошечная, как будто размытая, татуировка. Маленькая бабочка. Взгляд не очень уверенный.

Я пыталась понять – что изменилось во мне за последние годы.

Эту ли женщину помнит Филипп?

Я постарела?

Сильно ли я постарела?

Ответа я не находила. Да и что проку думать об этом?