Когда-то, незадолго до своего исчезновения, Филипп признался мне, что вообще-то не верит в любовь. Ее якобы попросту не может быть. И он понятия не имеет, как мы до такого додумались. Помнится, я тогда еще наморщила лоб и уничижительно на него посмотрела.

– Когда нам кажется, что мы любим другого человека, действительно ли мы любим человека? – спросил Филипп. – Или мы любим просто чувство, которое он в нас вызывает?

Я закатила глаза и сказала:

– Разумеется, любовь существует.

– Но если любовь существует, – ответил Филипп и с удовлетворением осклабился, словно я, как и следовало ожидать, угодила в заранее расставленные сети, – можно ли тогда перестать любить? Если мы любим не просто чувство, какое конкретный человек в нас вызывает, но и впрямь любим человека… А раз так, разве можно когда-нибудь перестать его любить?

Я не знала ответа – тогда. Филипп засмеялся и пренебрежительным жестом отбросил свой мысленный эксперимент, но я с тех пор все время об этом думала.

Я с трудом оторвалась от зеркала и оделась. Лето было в разгаре, а значит, воздушного платья и невысоких сандалий вполне достаточно. Напоследок я еще раз мельком посмотрелась в зеркало. Подумала, что в белом летнем платье немножко похожа на невесту, только фаты не хватает. Я и вправду ощущала себя невестой. Ощущала волнение, какое охватывает молодую девушку, – той тоже немного боязно, ведь страсть как хочется узнать, что тебя ждет там, на пороге новой жизни.

Мы мчались по городу на джипе, кондиционер работал немилосердно. Я окончательно продрогла в своем белом летнем платьице и уже откровенно стучала зубами. Человек из Министерства иностранных дел выглядел в точности таким, каким я себе его представляла. Высокий, подтянутый, элегантный, лет около пятидесяти, маленькие очки. На водителе – темный костюм и зеркальные солнцезащитные очки, всей своей осанкой он походил на героя голливудской кинокартины.

Ехали молча. Вчера я опять говорила с Ханзеном по телефону, разговор длился недолго, и я узнала не так уж много нового. Да, Филипп был похищен в Колумбии. Нет, им пока неизвестно, почему сразу не потребовали выкупа и не организовали передачу. Может, возникли трудности при установлении контакта. Может, похитителей что-то напугало. Да, все это, конечно, проверят. Да, южноамериканские коллеги упорно над этим работают. Да, виновных привлекут к ответу. Да, Филипп сейчас в безопасности. Да, здоровье удовлетворительное, конечно, есть заключение. И о психическом состоянии тоже. Нет-нет, ему нечего опасаться. Да, это чудо.

Ханзен еще предупредил, чтобы мы готовились к осаде со стороны журналистов и фотографов. Бедный Филипп, думала я. Он всегда старался держаться от прессы подальше, и ему это вполне удавалось, он на дух не выносил, когда его фотографировали и задавали вопросы. Приемы и пресс-конференции фирмы, на которых требовалось его присутствие, он принципиально перекладывал на других. Если верить словам свекрови, он с самого детства робел перед объективом. Филиппа не прельщала роль общественной фигуры, и это мне всегда нравилось. Мне нравилось, что не было фотографий, где бы он фальшиво улыбался и пожимал руку политикам и инвесторам. Что он, в сущности, принадлежал только мне, мне и своей работе. И как оно будет теперь? Будут ли нас теперь осаждать, потрошить и разбирать по косточкам?

Я почувствовала, как Лео нащупал мою руку. Он смотрел в окно. Мы были всегда вдвоем. Ничего другого я, кажется, уже не знала. Может, лучше всего еще насладиться этими мгновениями.

И вдруг впереди, словно фата-моргана, замаячил гамбургский аэропорт. Мы приехали.

Иногда мне кажется, что мир вокруг меня, – это декорация. Мы вышли на летное поле – ума не приложу, как Ханзену удалось получить разрешение. Я подумала, что маленький частный самолет с Филиппом и командой сопровождающих лиц на борту наверняка приземлится чуть в стороне от больших пассажирских лайнеров, ведь речь шла не о рейсе повседневного воздушного сообщения. Все потели, но меня бил озноб. Я провела рукой по коротким волосам. Лео возбужденно прыгал, – он обожал самолеты. Несмотря на предельное напряжение, я невольно улыбнулась. Я имела счастье встречать самолет, видеть, как он приземляется, и благодарила за это судьбу, я старалась по возможности игнорировать тот факт, что тут же на летном поле уже выстроилась в боевую позицию добрая дюжина журналистов.

Я еще раз прокрутила в голове заготовленные фразы. Но сейчас, в этом месте они казались мне фальшивыми, неискренними и напыщенными, как строчки из театрального монолога. Но что еще могла я сказать? Вспомнив о разговоре с Лео сегодня утром, я решила послушаться сердца и говорить просто то, что чувствовала.

Какое счастье, что ты вернулся, подумала я.

Да, это звучит куда правдивее.

Какое счастье, что ты вернулся.

Я беззвучно повторяла эти слова, как мантру, приносящую счастье.

– Вы в порядке? – обратился ко мне Ханзен, и я кивнула.

Не понимаю, почему в последние дни мне все задают этот вопрос. Мириам, Мартин, госпожа Тайс, даже Лео. Мой муж жив. Разумеется, я в порядке.

Мы молча стояли, не зная, куда себя деть и что говорить.

– Вон там. – Ханзен, стоявший рядом, показал жестом в небо.

Я проследила за его взглядом и увидела идущий на посадку самолет. Взяла Лео за руку, и мы оба обратились туда, откуда приближалась стальная птица.

Какое счастье, что ты вернулся, думала я, пока самолет снижался.