Шрифт:
Стася нерешительно взяла другую бумажку, на которой незнакомой рукой было написано: «Это вам, лично вам – возьмите».
А дальше случилось то, о чем писал Пушкин в «Евгении Онегине». «Она сказала: – это он». Может быть, это и смешно тем, кто не пережил такого чувства, но Стасе показалось, что это тот самый ее избранник, о котором мечтала она, приглядываясь к знакомым мальчишкам.
Стася развернула бумажку и, медленными шагами поднимаясь вверх по лестнице, прочла:
Посвящаю Анастасии Ночке
Ручейка клокочущий потокМне принес сегодня издалекаРозовый, совсем живой цветокИ на венчике его девичий локон.Может быть, из голубого края,Из-за гор ко мне приплыл цветок,Брошенный в клокочущий потокДевушкой, которую не знаю.И в груди до полночи глубокойВсе горел надежды уголек.Может, мне ты бросила цветок,Может, мне ты подарила локон?Только ночью тихой и прекраснойВ темноте увял подарок нежныйИ потухли скромные надежды.Понял я, что грусть моя напрасна.С того дня в литературном кружке Дворца пионеров два раза в неделю Стася встречала Сафронова. Он иногда здоровался с ней, но чаще всего, увлеченный книгами или какими-то своими мыслями, не замечал ее. На занятиях кружка он любил садиться глубоко в кресло, которое скрадывало его высокий рост, а в перерывы между занятиями – стоять у стены, пальцем чертить на ней незримые узоры и о чем-то думать. А Стася украдкой смотрела на него и терзалась. Зачем, зачем он посвятил ей это стихотворение, когда и взглянуть на нее не хочет?
И вот бывает же на свете такое: любой из мальчишек Дворца пионеров был бы счастлив дружить с ней. Но что ей другие мальчишки, когда по душе только один Сафронов?
Стася поведала свою тайну Вере Сверчковой. Та внимательно выслушала подругу и с присущей ей прямотой сказала:
– Никакой дружбы у вас не получится. Он к тебе равнодушен. И вообще он неравнодушен только к своей собственной персоне.
Увидев, как от ее слов Стася вспыхнула и на глазах ее выступили слезы, Вера принялась убеждать подругу.
– Некрасивый, веснушчатый, курносый, длинный – раз, – говорила она, загибая большой палец. – Эгоист – два, – она согнула указательный палец, вымазанный фиолетовыми чернилами. – Оригинальничает до того, что смотреть тошно, – три. – Других пороков Вера не нашла, и два пальца остались незагнутыми.
– Внешность ни при чем, – запротестовала Стася. – Да мало ли некрасивых людей на свете?
Вера рассмеялась:
– Ага! Ишь как ты начала рассуждать! А давно ли ты по-мещански думала, что внешность – это все? Правильно. Надо в душу человека смотреть. А у Сафронова и душа путаная. – Вера подумала немного и вдруг весело затараторила: – А знаешь, Стаська, я вот что придумала: очень интересно и благородно, по-моему, любить без взаимности. Для тебя, я считаю, это даже очень хорошо. Ну вроде как героиня из какого-то романа…
Стася ничего не ответила, а только подумала про Веру, что она ничего еще не смыслит в любви, оттого так и говорит. Но когда она пришла домой и вспомнила слова Веры, они неожиданно успокоили ее. Стася села за уроки, и весь день, весь вечер ей было легко и спокойно, как прежде, до встречи с Сафроновым. А назавтра началось то же: уроки не шли на ум, на сердце тоскливо и пусто.
Был вьюжный день, снег крутило по улице воронками; колючий, как лед, он кидался в лица прохожих, противным, зловредным голосом завывал ветер. Под вечер Стася надела шубу и шапочку, вышла на улицу и почти бегом направилась к библиотеке. Там иногда в эти часы она встречала Сафронова.
До наступления темноты ходила она взад и вперед по бульвару напротив многоэтажного белого дома. И не зря.
Сафронов промелькнул в сумраке, ссутулившись, засунув руки в карманы и локтем прижимая к себе кипу книг.
Стася громко ахнула и бросилась бежать прочь. Толстяк прохожий, с поднятым до глаз воротником, с полузакрытыми от ветра глазами, в этот момент поравнялся с ней. Он вздрогнул, назвал девочку «дикошарой» и с недоумением посмотрел ей вслед.
С невыученными уроками, в слезах, далеко за полночь уснула Стася. Нет, не могла она любить без взаимности. Ей хотелось, чтобы в пургу и холод не она, а он бегал через весь город взглянуть на нее издали.
Ни мать ни отец не знали о Стасиной любви. Она почти не разговаривала с родителями. Отец ее – управляющий отделением Главконсервсбыта – был занят целыми днями. Поздно вечером на блестящем, новеньком ЗИС-101 он приезжал домой усталый и раздраженный, ужинал и, перекинувшись несколькими фразами с женой и дочерью, ложился спать. Стасе он разрешал делать все, что ей захочется, лишь бы она не докучала ему просьбами. В свободные дни, их было, правда, немного, отец становился другим человеком. До полудня он валялся в постели, читая книги и газеты, затем вставал и весь день ходил в домашних туфлях на босую ногу, в расстегнутой нижней рубахе, со спущенными на брюки подтяжками. Он был весел, разговорчив, ласков. Стася не раз, смеясь, говорила ему: «Папа, труд должен быть радостью, а ты, когда трудишься, злой, как чёрт, а когда бездельничаешь – лучше тебя человека на свете нет».