Каждый по-своему, кто сдержанно, кто пылко, присоединялся к этим словам. Доманович, все еще стоявший у карты, резко обернулся ко мне:

— Нехорошо делает ваше командование, неправильно.

Критиковать действия Красной Армии при мне еще никто не решался, и все с удивлением воззрились на Стефана.

— Столько своих людей похоронили, до Берлина дошли, а половину Европы кому отдаете? Тем, кто Гитлера на разбой благословил, кто его на Восток подталкивал.

— Ты говоришь о наших союзниках, Стефан, — напомнил я ему, — вместе воюем, договора заключили. А мы свое слово держим.

— Союзники! — фыркнул Стефан. — Когда поняли, что вы без них можете всю Европу освободить, только тогда и заспешили — спасать свои капиталы. До Ламанша нужно идти! Всем народам свободу дать. У вас теперь силы хватит.

— Хорошо. Я передам твои соображения в Кремль, — пообещал я, и все рассмеялись, а разговор свернул в сторону.

— Старая Европа умерла, — успокоил всех Гловашко. — Никаких королей. Только демократия.

Тихий Томашек, хотя и начавший обретать облик нормально питающегося человека, все еще усаживался в самом дальнем углу и редко позволял себе высказываться. Но на слова Гловашки и он откликнулся:

— Святая правда, Петр, никаких королей. Только демократия.

— Помолчи ты со своей демократией, — махнул на него Стефан, — одна демократия уже привела тебя в Биркенау.

— Не демократия, а фашизм, — поправил его Дюриш.

Стефан как будто только и дожидался реплики Дюриша, с ним он схватывался особенно рьяно.

— А что такое демократия, Яромир?

— Ты меня спрашиваешь, как школьника.

— Ты забыл то, что должен знать каждый школьник. Откуда взялся Гитлер? С неба свалился? На танках к власти прорвался? Нет! По всем законам твоей демократии, на общих и тайных выборах. Ты помнишь, сколько баранов отдало ему свои голоса в тридцать третьем году? Забыл? Чуть ли не половина всех голосовавших — семнадцать миллионов. Миллионов! В два с половиной раза больше, чем получили социал-демократы, и почти в четыре раза больше, чем коммунисты. Твоя демократия под руки ввела его на пост главного палача человечества.

— Почему это моя демократия? — обиделся Дюриш. — Я не шваб, за него не голосовал. Там людей запугали, обманули. Я говорю о настоящей демократии, о власти народа.

— Народ! — язвительно повторил Стефан. — Все только и кричат о народе. И Гитлер вопил о народе. И англичане, и американцы. Все молятся на народ. Демократия! Свобода!.. Янек! — окликнул он недавно появившегося в Содлаке застенчивого паренька в аккуратно заплатанных штанах. Бывший школьный дружок Стефана, он скрывался в какой-то деревне. Стефан его отыскал и сделал своим помощником. — Расскажи, Янек, господину коменданту, как в твоей деревне проводили демократические выборы. Еще до Гитлера, при старом парламенте.

Лежавший на полу Янек поспешно встал, но долго переминался с ноги на ногу и смущенно оглядывался, прежде чем сказать первое слово.

— Так все же знают, как было… Начиналась кампания… Приезжали кандидаты от партий…

— Подробней! Как следует вспоминай, — подтолкнул его Стефан. — Ты коменданту рассказываешь.

— Ну, говорили, конечно. Каждый по-своему. Но все за народ. У нас деревня большая, а грамотных не так чтоб много. Умных слов не понимали. Кто больше обещал, тому и верили. Слушали и ждали… — Янек замолчал, прикрыл ладонью рот, скрыл усмешку.

— Не стесняйся, Янек, не стесняйся, рассказывай, как было. Чего ждали?

— Известно чего, вина ждали.

Все рассмеялись, и Янек тоже.

— Знали, — продолжал он, — кандидат речь отскажет и бочку вина выкатит на площадь. А кто и две. Один каждый день новую бочку присылал. За него и голосовали. Нам что, жалко? Вино дает, — значит, человек хороший.

Общий смех захватил и Томашека, он открыл рот, и стали видны его беззубые десны.

— Садись, Янек, — отстал от паренька Стефан. — Точно рассказал. Кстати, Яромир. Мы тебя уважаем за все, что ты при немцах делал. Ты патриот. А признайся честно, сколько ты денег на вино Полачеку отваливал? Все же знали, что это твой кандидат.

Дюриш обиженно поджал губы, покачал головой, но ответил с достоинством:

— Каждый помогал тому кандидату, которого он считал лучшим. У меня были такие же права, как у всех.

— Права такие же, а деньги другие, — тихо сказал Алеш. Он всегда, в отличие от Домановича, говорил ровным голосом учителя, медленно и внятно, как бы раздумывая вслух.

— При настоящей демократии, — продолжал Дюриш, заглушая реплику Алеша, — ничего плохого не будет. Крестьян и рабочих большинство, они и выберут, что надо и кого надо.

— Чтобы они поняли, что им надо и кого надо, нужно научить их читать и писать, научить думать, — так же тихо вставил Алеш.

— Вот! — выкрикнул Стефан, указывая вытянутой рукой на Алеша. — Вот святая правда. А чтобы научить их думать, им нужны школы, много школ. Им нужно дать типографии и бумагу. Их нужно пустить в университеты. Без этого любой болтун с помощью вина и денег замутит им мозги.

Несколько одобрительных голосов поддержали Стефана. Хотя перед этим так же поддержали и Дюриша.