Вместо него утром следующего дня пришла Люба. Как всегда, когда нужно было за кого-нибудь просить, вид у нее был виноватый.

— Вы этого дедушку простите, Сергей Иваныч, — вкрадчиво сказала она.

— Какого еще дедушку?

— Ну, нашего, Андрей Андреича.

— Какой он тебе дедушка? Старый белогвардеец. Он, может, твоего настоящего дедушку шомполами лупцевал. А ты — «дедушка».

— Так это когда было, — протянула Люба, как будто я вспомнил татарское нашествие. — Больной же, одинокий. Никого у него. Легко ли, всю жизнь на чужой земле, у чужих людей.

— Сам он такой жизни захотел, И не приставай ко мне с пустяками.

— Жалко же, Сергей Иваныч. И есть ему нечего. Как он у нас работать стал, его хозяин совсем не кормит. Что ж ему, с голоду помирать?

Люба вообще не признавала никакой логики и считала главным не то, что вытекало из разумного разговора, а то, что было у нее на сердце.

— Можешь накормить.

— Так не идет же. Я ему звонила, звала завтракать, а он говорит, что вы его уволили, а милостыни ему не нужно.

— Что ты от меня хочешь?

— Я ему скажу, чтобы на работу вышел, что вы справлялись, почему не идет. Ладно?

— О том, что я справлялся, не ври. А так… пусть выходит.

— Вот спасибо, Сергей Иваныч! Он старательный, с образованием, — проговорила она, уходя, чтобы укрепить меня в принятом решении.

Лютов опять уселся за своим столиком, оба мы сделали вид, что ничего между нами не было.

Вокруг опустевшего здания бывшей лаборатории заварилась склока. Первой нашла ему применение Люба.

— Сергей Иваныч, — завела она певучим голоском, — гляжу я на здешних ребят, и до чего же мне их жалко.

Ей всегда было кого-нибудь жалко, поэтому я не очень удивился. Разговор происходил за столом, ели мы что-то вкусное, и первая мысль пришла, что ребятам не хватает еды.

— Молока мало?

— Играть им негде. Ни детских садов, ни школ, бегают по улицам как неприкаянные.

— Это, Любаша, не комендантское дело — детишек забавлять. У них родители есть. И школы скоро откроются.

— Почему это не комендантское? Очень даже комендантское.

— Собирайся, пойдем по дворам. Я буду на барабане играть, ты «барыню» спляшешь.

— Вам все шутки, а я о деле говорю. Давайте, Сергей Иваныч, дом устроим… Ну, вроде наших, пионерских. Кружки заведем… Драгичка Павловичева и вправду плясать умеет, ребят учить будет. И баянист есть, очень парень ходовой. Игрушек наберем, книжек с картинками… Вот им весело будет, Сергей Иваныч! Верно ведь?

— Где же мы такую карусель устроим? В комендатуре?

— А я присмотрела. Тот самый, где химики работали. Его если почистить, прибрать — очень даже подходящим будет. Места там — на сто кружков хватит!

Я не знал, что и ответить. Сама идея была как будто и не вредной. Но в том, что организация таких домов входит в мои обязанности, я сомневался. Ответил неопределенно:

— Нужно с Дюришем поговорить, он в городе хозяин.

— А чего с ним, пузатым, разговаривать? Скажите: «Так надо!» — и весь разговор.

— Зря тебя, Любаша, комендантом не назначили, промашку допустили. Ты бы тут быстренько коммунизм навела.

— А ну вас! Я о деле. Вам ребят ни столечко не жалко.

Пока я не пообещал серьезно обсудить ее предложение, она на разные лады пела одно и то же.

А на другой день об этом же здании заговорил сам Дюриш. Этот взял быка за рога:

— Я, Сергей, хотел с тобой проконсультироваться. Вопрос вообще-то несложный… Лаборатория, которую немцы бросили, трофей Красной Армии. Но я думаю, что это не относится к самому помещению, к стенам и потолкам. Их-то вы разбирать не собираетесь?

— До этого не додумались.

— Поэтому, я надеюсь, ты не будешь возражать против того, чтобы я взял его в бессрочную аренду?

— Если оно городу нужно, как же могу возражать?

— В данном случае я говорю не только о городе, но и о своей личной заинтересованности.

В кабинет вошел Стефан, пользовавшийся правом входить когда угодно, спросил глазами, не помешал ли, я показал на кресло и переспросил Дюриша:

— Прости, Яромир, что-то до меня не доходит. О какой личной заинтересованности идет речь? Для чего тебе это помещение?