– Самолет? – тупо переспросил он.

Альберт замахал руками, изображая крылья.

– Ну вы же, наверное, смыться собираетесь? Улететь?

– А-аа, – протянул он, понимающе кивая. – Нет, самолет мне не нужен.

– Тогда что вы требуете? Вы ведь чего-то хотите?

– Я хочу, – произнес он, осторожно подбирая слова, – снова стать двадцатилетним, чтобы заново принять кое-какие важные решения. – Увидев выражение глаз Альберта, он поспешно добавил: – Я понимаю, что это невозможно. Я еще не настолько свихнулся.

– Вы ранены?

– Да.

– Вот это и есть то самое взрывное устройство? – спросил журналист, указывая на батарею с проводами.

– Да. Я заминировал все комнаты в доме. А также гараж.

– А где вы взяли взрывчатку? – Голос Альберта звучал доброжелательно, но взгляд был насторожен.

– Нашел под рождественской елкой.

Репортер расхохотался.

– Недурно. Это я непременно упомяну.

– Прекрасно. Когда покинете мой дом, скажите полицейским, чтобы отошли подальше.

– Как, вы и правда собираетесь подорваться? – спросил Альберт. В голосе его прозвучал лишь профессиональный интерес, больше ничего.

– Я вполне это допускаю.

– Знаете что, приятель? По-моему, вы насмотрелись разных боевиков.

– Я уже давно не хожу в кино. В последнее время посмотрел только «Изгоняющего дьявола». И очень жалею об этом. Ну как там ваша команда?

Альберт выглянул в окно.

– Нормально. У нас есть еще минута. Ваша фамилия Доус?

– Это они вам сказали?

Альберт презрительно фыркнул:

– Они не скажут мне даже, зима сейчас или лето. Нет, я прочитал на дверной табличке. Может, объясните, зачем вы все это устроили?

– Пожалуйста. Все из-за этой дороги. – Он кивнул в сторону магистрали.

– А, из-за этой… – Глаза Альберта заблестели. Он лихорадочно застрочил в блокноте.

– Да.

– Они отняли у вас дом?

– Попытались. Я заберу его с собой.

Альберт записал его слова, затем захлопнул блокнот и запихнул его в задний карман джинсов.

– Все это страшно глупо, мистер Доус. Вы уж извините, что я вам прямо так говорю. Может, все-таки выйдете вместе со мной?

– Вы уже получили свое эксклюзивное интервью, – устало произнес он. – Чего вы еще добиваетесь? Пулитцеровской премии?

– Если дадут, не откажусь. – Альберт ухмыльнулся, но тут же посерьезнел. – Послушайте меня, мистер Доус. Выходите вместе со мной. Я прослежу, чтобы вас выслушали. Обещаю вам…

– Мне не о чем с ними говорить.

Альберт нахмурился:

– Что вы сказали?

– Я сказал, что не собираюсь с ними объясняться. – Он посмотрел на телекамеру, установленную на треноге на лужайке перед домом Куинна. – Теперь ступайте. Передайте, чтобы все отошли подальше.

– Так вы и впрямь решили подорваться?

– Еще не знаю.

Стоя в дверном проеме гостиной, Альберт обернулся:

– Скажите, я не мог вас где-нибудь видеть? У меня такое ощущение, будто я вас знаю.

Он помотал головой. Он был уверен, что видит Дейва Альберта впервые.

Проводив взглядом тележурналиста, вышедшего из дома слегка под углом к камере, чтобы его было лучше видно, он вдруг попытался представить, что сейчас может делать Оливия.

* * *

Он прождал четверть часа. Обстрел вновь усилился, но брать дом штурмом никто пока не спешил. Похоже, огонь велся в основном для того, чтобы прикрыть отступление главных сил к домам на противоположной стороне улицы. А вот телевизионщики оставались на местах, бесстрастно запечатлевая все происходящее.

Вдруг в воздухе с шипением промелькнуло нечто похожее на черную трубку. Приземлившись на заснеженном газоне между его домом и тротуаром, трубка принялась изрыгать из своего чрева какой-то газ. Ветер относил его в сторону. Вторая граната тоже не долетела, а вот третья угодила в крышу и скатилась на карниз, на занесенные снегом бегонии, которые так старательно выращивала Мэри. Почти в тот же миг он почувствовал легкую резь и жжение в глазах; их тут же заволокло слезами.

Он суетливо опустился на четвереньки и пополз по гостиной, надеясь, что Альберт не переврал его слова. Этот мир был вообще начисто лишен всякого смысла. Взять, например, Джонни Уокера, который умер, угодив в нелепейшую аварию. Или женщину, которая скончалась в супермаркете прямо у него на глазах. Все мыслимые экстазы и прочие удовольствия, вместе взятые, не шли ни в какое сравнение с каждодневными болью и горестями.