— Даже если они принадлежат Тэду, — сказала она, — он может и не воспользоваться ими против Старка. Алан, часть Тэда сошла с ума. Какая-то часть его всегда была ненормальная. Он… Ему нравится это. Я… знаю.

Алан ничего не ответил. Он тоже это знал.

— Все это, как кошмарный сон, — она всхлипнула. — Если бы я только могла проснуться. Если бы я могла проснуться, и все было бы так, как прежде. Не так, как все было до Клаусона, а так, как было до Старка.

Алан молча кивнул.

Она подняла на него глаза.

— Так что же нам остается делать?

— Нам остается самое трудное, — сказал он ей. — Ждать.

9

Казалось, вечеру этому не будет конца. Медленно опускались сумерки, солнце заходило за горную гряду на западной стороне озера — гряду, уходящую вдаль, где она смыкалась с Президентским пастбищем в нью-гемпширской расселине.

К дому подлетели последние стайки воробьев и влились в общую стаю. Алан и Лиз, чувствовали, что крыша дома стала могильным курганом из воробьев, но — молчали. И ждали.

Когда они бродили по комнате, их головы все время поворачивались в одну сторону, как тарелки радарных установок, настроенные на определенный сигнал. Они прислушивались к происходящему в кабинете, но что сводило с ума, это та гнетущая тишина, стоявшая за оригинальной дверью, ведущей в кабинет, — оттуда не доносилось ни звука. Лиз даже не слышала лопотания и возни малышей. Она надеялась, что они уснули, но была не в силах заставить замолчать внутренний голос, который упрямо бубнил, что Старк убил их обоих и Тэда впридачу.

Убил бесшумно.

Бритвой, которую таскал с собой.

Она уговаривала себя, что, если бы это случилось, воробьи бы знали и как-то прореагировали, и такие мысли помогали, но только чуть-чуть, самую малость. Воробьи были огромным, неподвластным разуму неизвестным, окружившим дом. Бог его знает, что они сделают… и когда.

Сумерки уже постепенно сгущались во тьму, когда Алан тихо сказал:

— Они поменяются местами, если это затянется, да? Тэд начнет… болеть… А Старк — выздоравливать?

Она так ужаснулась от этих произнесенных вслух слов, что едва не опрокинула на себя чашку с горячим кофе, которую держала в руках.

— Да. Думаю, так.

Чайка крикнула на озере — далеким, полным боли, одиноким криком. Алан подумал о тех, кто был наверху, двух близнецах на двух стульях — одном отдыхающем, а другом — вовлеченном в какую-то жуткую схватку, происходящую в тусклых сумерках их общего воображения.

Снаружи, пока сгущались сумерки, птицы наблюдали за домом и ждали.

Качалка двигается, подумал Алан. Сторона Тэда идет вверх, сторона Старка — опускается. Там, наверху, за дверью, образующей два прохода, когда она была открыта, началась какая-то перемена.

Скоро конец, подумала Лиз. Или так, или эдак.

И, словно ее мысль вызвала это, она услышала странный звук, похожий на шелест ветра. Только поверхность озера оставалась ровной и гладкой, как тарелка.

Она встала и, поднеся руки к горлу, расширившимися глазами уставилась в огромное окно. «Алан», — попыталась произнести она, но голос пропал. Впрочем, это уже не имело значения.

Сверху послышался странный, жуткий свистящий звук, как будто дунули в сломанную флейту. Вдруг Старк резко выкрикнул:

— Тэд? Что ты делаешь? Что ты делаешь?

Раздался резкий хлопок, словно выстрелили из капсюльного пистолета. Мгновением позже начала плакать Уэнди.

А снаружи, в сгущающихся сумерках, миллион воробьев захлопал крыльями, готовясь к полету.

XXVI. Воробьи летают

1

Когда Лиз закрыла за собой дверь и оставила двух мужчин одних, Тэд открыл свой блокнот и секунду смотрел на пустую страницу. Потом взял один из заточенных берольских карандашей.

— Я начну с пирога, — сказал он Старку.

— Да, — кивнул Старк, на лице у него отразилось легкое нетерпение. — Верно.

Тэд наклонился, карандаш завис над чистым листом. Это мгновение — перед началом первой строки — всегда было самым лучшим. Как перед хирургической операцией, которая почти наверняка закончится смертью пациента, но все равно ты оперируешь. Ты должен, потому что ты создан для этого. И только для этого.