— Добро пожаловать в подвалы Святой Службы, почтенное панство, — сказал Егор и первым шагнул вперед.

Сразу прошел к кладовой. Распахнул дверь, и увидел, что груз на месте.

— В четырех ящиках золото, в остальных серебро и церковная утварь, — сообщил он спутникам. — Поделим честно, пополам.

Пройдя к столу, открыл шкатулку, стоявшую сбоку, и вытащил цепь и два перстня. Один сразу надел на руку и протянул ее ксендзу для поцелуя. Следующим к руке припал служка.

— На нашу долю поможете нам продуктов закупить, ну и спиртного, как на флоте без выпивки, без нее никакие вопросы не решаются, — вздохнул бывший инквизитор, а ныне главстаршина флота Егор Иванов. — И да поможет нам бог.

С собой захватили четыре мешка с серебряными монетами и два блюда.

— В цистерны с питьевой водой сбросим, серебро ее сохранит в жару от порчи, — пояснил свой выбор Егор сразу на двух языках, на латыни для местных, и на русском для Сидорова.

— А чего бы нам здесь не остаться? — поинтересовался тот. — С такими-то деньгами не пропадем.

— Да мы и без денег бы не пропали, и до Италии бы дошли, и зажили бы там в тепле и довольстве, да только за наш уход капитан бы в забое киркой бы махал до смерти. Забыл, где живем? Шаг в сторону считается побегом, прыжок вверх — провокацией, и все друг за друга перед властью заложники, и родня, и друзья-товарищи. И никто никому не верит. Пошли, нам еще для родины надо повоевать, не жили мы мирно, не стоит и начинать…

Три дня аврала все силы из команды выжали. Люди на ходу засыпали, а ударной тройке Иванов-Петров-Сидоров еще надо было и свои дела делать. Минный погреб под свой груз разведка флота забрала. Забили ящиками, опечатали и пост заставили выставить. Два отделения морской пехоты на борт прибыло. К главному калибру лишних снарядов не возьмешь, некуда их складывать, зато к автоматам на 20 и 37 мм взяли тройной боекомплект и еще немножко…

Тропическую форменку поляки сшили. Копчеными окороками и мешками с мукой все кладовки забили. Второй опреснитель собрали. Ну и оружие на всякий случай прихватили. Все что служители культа добыли — пулемет ручной, три автомата, снайперскую винтовку и пяток пистолетов, все немецкое. Жить стало сразу лучше, веселей и спокойнее. Механикам все запчасти по их списку со складов вырвали. Огляделся главстаршина кругом, и увидел он, что сделано все и сделано хорошо. Упал и уснул, не раздеваясь и даже не сняв ботинок. Подготовились.

В последний день начали с общей политинформации, потом еще партсобрание, его еще в Севастополе приняли, в начале июля, на Херсонесе, когда все уже знали, что кораблей уже больше не будет, и все они здесь смертники. Особисты документы собрали, офицерам выдали польские, экипаж без документов остался. Во время перехода берег не предусматривался. Последний обыск под названием «проверка личных вещей» и под вечер эсминец без названия и флага вышел в открытое море. Для перехода к новому месту службы.

Кубрик у старшин был шестиместный, и к ним подселили еще двух морпехов. При посторонних разговоры велись только на общие темы, в основном о еде, выпивке и бабах. Пока на третий день похода жилистый пехотинец не упомянул Инкерман. В одном кубрике, спустя тринадцать лет, встретились два севастопольца. Вспомнили как под раненными временный причал на бревна развалился, как по ним стреляли из пулеметов с катера 0112, отгоняя тех, кому не нем места не досталось и прибрежную полосу, заваленную мертвыми солдатами Приморской армии. Под разговоры литр спирта усидели, детская доза для пятерых матерых бойцов. Считай подружились. Морпехи в быту по прозвищам звались — Щепка и Молчун. Тоже всю войну прошли, награды имели. У Молчуна иконостас внушал уважение, сплошные ордена. Две Красных Звезды, две Славы третьей и второй степени соответственно, Отечественная война второй степени и Боевое Красное Знамя. И на шесть орденов одна медаль затесалась — за Будапешт. За что давали он не рассказывал, слова экономил. Иногда за весь день мог пару раз «да» или «нет» сказать, и все.

Вокруг Африки шли долго, с двумя дозаправками прямо в море. Своих портов в этих местах у СССР не было, все сплошь британские да португальские колонии. Наконец, вырвались на финишную прямую, и вдоль южного берега Явы двинулись к острову Ломбок, где на выборах победили местные коммунисты.

Молчун в карауле был, дверь стерег, чтобы не пропала, когда ревун выдал боевую тревогу. Вся четверка рванула занимать места по расписанию, кроме главстаршины. Тот для начала решил узнать в чем дело и побежал к капитану. По дороге вдаль глянул, сам все понял. Стоит у берега британский крейсер, вон из-за того мыса выполз, флаги сигнальные вывесил: «Лечь в дрейф, осмотровую группу принять». И четыре ствола крейсерского главного калибра для большей убедительности уже на эсминец смотрят. Один раз шарахнут, тут тебе сразу исход летальный, без вариантов, учитывая их калибр, и отсутствие бронирования на нашем кораблике.

— Товарищ капитан-лейтенант, разрешите сформировать команду сопровождения для осмотровой группы!

Высказался, типа. Нарисовался, такой красивый….

— Какая тримудьбронебойная группа? Какой-такой досмотр? Мы их сейчас невзначай шарахнем из всех стволов и рванем отсюда на полной скорости! — вызверился капитан.

Его тоже понять можно было, что ему в минный погреб напихали, он и сам не знал. И показывать содержимое хоть кому не имел ни права, ни возможности. Оставалось только умереть героически, чтобы свои не расстреляли.

— Товарищ капитан, давайте попробуем сначала тихо разойтись. Если не получится, тогда уже и будем воевать, тем более две торпеды в упор надежнее снарядов, — предложил Егор.

— Действуй, — кивнул головой капитан, в его глазах засветилась сумасшедшая надежда остаться в живых.

Видел главстаршина такие глаза перед атакой на пулеметы…

— Флаг на гюйс! Торпедным аппаратам боевая готовность! С левого борта трап спустить, малым ходом на дистанцию четыре кабельтовых вперед. Машинному отделению быть готовым к повороту!