Глава двадцать шестая

НА СЕРДЦЕ СВЕТЛЕЕТ

Верный Байчибар - огонь и ветер!
– одолел путь до района часа за полтора. Айкиз прибыла в райком как раз вовремя: Джурабаев уже был на месте и еще не успел никуда уехать.

В приемной Айкиз столкнулась с Султановым. Он вышел от Джурабаева с толстым роскошным портфелем под мышкой, хмурый, озабоченный. Но едва он заметил Айкиз, на его лице, словно он нажал какую-то кнопку, вспыхнула начальственноблагожелательная улыбка.

–  А, Умурзакова! Легка на помине. Салам алейкум1

Айкиз молча кивнула и хотела уже было пройти в кабинет Джурабаева, но Султанов придержал ее.

–  Куда торопишься? Джурабаев от тебя не уйдет, он, как говорится, всегда на посту. А мне надо с тобой потолковать.

–  А мне надо потолковать с Джурабаевым.

–  Ай, колючка ты, Умурзакова! Впрочем, грех на тебя обижаться, у тебя неприятности, а они ожесточают сердце…

–  Неприятности?..
– тихо, с затаенной враждебностью переспросила Айкиз, которой казались кощунственными и улыбка Султанова, и его равнодушно-бойкие слова.

–  Ну, прости, не так выразился. Я глубоко сочувствую твоему горю. Все скорбят вместе с тобой. Ты видела: на похоронах твоего отца было все руководство района!..

Айкиз взглянула на Султанова так гневно, что тот отступил, улыбка его на мгновенье сделалась растерянной… Но он тут же взял себя в руки, лицо его приняло официально-строгое выражение, и, уже не улыбаясь, Султанов сухо сказал:

–  Вот что. Как председатель райисполкома, я имею право требовать отчета у своих подчиненных. Мне надо поговорить с тобой. Я не уверен, что ты, как председатель сельсовета, правильно понимаешь свои функции. Пресса уже сигнализировала об этом. После Джурабаева зайдешь ко мне. Я буду в райисполкоме.

Еще крепче прижав к себе портфель, он резко толкнул дверь в коридор. Айкиз, стиснув зубы от негодования, прошла к Джурабаеву. Джурабаев встал из-за стола, поздоровался, заботливо усадил Айкиз в кресло напротив своего стула и, заметно волнуясь, ероша короткие волосы, проговорил: на

–  Это хорошо… Хорошо, что ты пришла.

Я знаю, как тебе тяжело, Айкиз. Но я был убежден, что ты придешь. Нам о многом надо поговорить и подумать. Верно?

–  Да…

–  Хорошо, что ты нашла в себе силы прийти в райком!
– повторил Джурабаев.
– Ты хочешь знать мое мнение о Статье Юсуфия?

–  Мне совет ваш нужен. Только не думайте, что я пришла за заступничеством!

Джурабаев усмехнулся.

–  Заступничество! Глупое слово, Айкиз. Когда в дни войны враг пытался прорвать линию фронта на каком-нибудь одном участке, мы все вместе отжимали его напор. И это не называлось заступничеством. Это называлось - чувство локтя, взаимная поддержка. Хочу заранее ввести тебя в курс дела: статью мы в райкоме уже обсудили, поддержка тебе будет оказана, прорыв мы общими силами ликвидируем. Я говорил с редактором, на днях они дадут мою статью, которая, надеюсь, окажется убедительным противовесом грязной кляузе Юсуфия.
– Джурабаев снова поднялся и, расхаживая по кабинету, в каком-то сердитом недоумении произнес: - Черт их знает, лак они решились действовать через голову редактора? Как отважились выступить с материалом, в котором есть выводы и, по сути дела, нет фактов1 На что они надеялись? Кому хотели пустить пыль в глаза?

–  Я тоже этого не понимаю. Не понимаю, что делает их такими резкими и решительными.
–

–  Решительными или наглыми?

–  Нет, решительными. Наглость - это другое… У них же есть уверенность в своих силах.

–  Или ощущение своего бессилия? Мне думается, этот последний их шаг - от бессилия, от отчаяния. Быку, говорят, перед убоем и топор не страшен. Все другие средства испробованы и не дали пока нужного результата. А отступать нельзя. Поздно уж отступать. Вот они и ухватились за эту статью, как утопающий за соломинку…

Невысокий, складный, подтянутый, Джурабаев, несмотря на седину, выглядел молодо, -был по-молодому подвижен. Он не мог подолгу оставаться в одной позе, в одном положении, - то принимался порывисто шагать по кабинету, то останавливался перед Айкиз, опираясь ладонями о спинку стула, то присаживался на край стола, на подоконник, или задерживался возле этажерки с книгами и, раздумывая о чем-то, взвешивая чужие слова, пощелкивал пальцами по корешкам переплетов. Жесты его были щедрыми, резкими, красноречивыми, а черные горящие глаза придавали исхудалому лицу энергичное, вдохновенное выражение, не противоречившее, впрочем, вдумчивому, серьезному вниманию, с каким он слушал своих собеседников.

–  Ты посмотри, на кого ссылается Юсуфий, - продолжал Джурабаев.
– Кто этот Молла-Сулейман? Не тот ли любитель пиров, который в трудную минуту бросил свою бригаду и ушел на поминки?

–  Тот самый. Колхозники давно требуют снять его с бригадирства, но Кадыров и слышать об этом не желает.

–  Это и понятно: для колхозников он бездельник, а для Кадырова, видимо, союзник. Союзников же у него не так много, надо их беречь, надо им потрафлять. А что представляет собой Назакатхон? Мне правленцы жаловались, что секретарша она никудышная. Кто рекомендовал ее на работу?