В конце концов вся эта суета надоела всем, и мы предали Родину, Матушку-Землю — хотя вопрос — ведь есть безумные гипотезы, говорящие о том, что мы родом с Марса. Настало время вернуться, получается так.

Дневной Фобос прочертил траекторию на небе; Аркадию надоело сидеть на убогом пеньке, расположенном перед домом веселых утех. Он готовился к смерти. Очков уже не было; он их каким-то образом умудрился потерять. Это было ошибкой.

Душегуб должен был вот-вот вынырнуть из-за не очень ровного горизонта, могущего вдохновить лишь астрофизика, либо авангардистского поэта. Волна кислорода хлынула в легкие; это был марсианский прилив. Странные дела, откуда кислород, если с водой напряженка. Подобно рыбе, мой друг идиотски глотал воздух. Воздух не был водой, но вел себя подобно ей. Волны бирюзового оттенка в рыжих песках смотрелись довольно-таки странно.

Хотелось голубого. Чего-нибудь голубенького. О синем я молчал. Хотелось чуть фотошопнуть, разбавить эту похабную ржавчину. Нет.

Наверно, глупо теперь говорить о Родине. Теперь наша родина — эта жалкая, бесконечная пустыня.

Нам было нужно пройти всего каких-то пару-тройку километров. Что ж, вполне выполнимая задача.

Если б не проклятое Солнце.

Я тоже потел.

Холмы. Барханы. Низины. Песок. Дурацкая заря.

Солнце взошло, а я почему-то остался жив. Аркадий превратился в статую.

Я обошел ее со всех сторон. Разглядел внимательно.

Он умер. Я пошел.

Мне очень хотелось раздеться. Я снял с себя ксиф, китель, футболку и прочее нательное белье, которое положено иметь выше пояса. Желание снять штаны и разуться становилось почти небходимым, хотя и малоприемлемым. В конце концов я это сделал. Песок начал жечь ступни, когда это блядское светило наконец-таки вынырнуло из-за горизонта, обласкав мое лицо. Обласкав? Ведь Аркадия оно убило, как и убивало всех. Мне хотелось дождя.

На ходу срывая последнюю одежду, избавляясь от нее (она рвалась даже не по швам, а просто так), я шел, изредка оглядываясь на отпечатки гомо. Они были усеяны следами позора, нашего позора: да какого ж черта мы решили убивать.

Стоя нагим на холме, я созерцал восход. Солнце больше не слепило. Спустясь в долину, я отметил про себя: пейзаж неправилен; и этот чертов оазис обмана, и сии подруги, пытающиеся понять суть изображения, но так и не смогшие постичь пространства; о, занятие было бесполезным.

Я думал о статуе. Звезда шарахнулась за купола города автохтонов, звезда, та самая звезда, тот самый раскаленный комочек газа, мечты о котором грели меня долгой дурацкой зимой; снова вынырнул Фобос. Девицы вопили, а я прикидывал, какую могу извлечь из всего этого выгоду.

На мне осталась только убогая набедренная повязка. Скинув ее, я заорал на луну. Вой сук мне был ответом.

Тупо шел. Самки — пустая затея.

Перед тем, как потерять сознание, я вставил оптическую ось глаз в зенит. Все.

* * *

Сколько же я был там? Часов? Километров? Снов? Мгновение? Вечность?

Иллюзия. Я — такая же статуя, как и Аркадий. Быть может, он видит похожие сны. Или те же.

Мы? Мы, возомнившие себя покорителями, пахарями Вселенной, кто мы? Жалкая горсточка людишек, возомнивших себя кладезем информации — культуры, — кучка дикарей, спасшихся на какой-то коряге во время наводнения и считающих себя последним оплотом интеллекта? В том, что Солнце убило нас, я вижу теперь глубокий смысл — решение высшего разума, или бога, если вам так больше нравится. Я умираю в этом иллюзорном мире; что изменилоь бы, если б я умирал в мире, кажущемся не только мне, но и всем прочим, более реальным, чем этот? Марс. Земля. Я наг. Я стою на бархане, Солнце, как кажется мне, больше не сокрушает, а ласкает меня. Что дальше?

До чего же здесь удивительно красивый рассвет. Когда смотришь без очков.

* * *

Они меня любят, баюкали голоса. Как же Аркадий, думал я, при всем своем эгоцентризме. Спасите его. Нет — пели. Нет — жужжали, как мухи. Жужжание не было противным. Странно. Оно убаюкивало. Галлюцинации, видимо: фонтан, и девы в белых одеждах наполняют узкогорлые кувшины и уходят, держа их на плечах — а кто и в руках. Аркадий, не давала мне покоя мысль. Он не совсем умер, не так, что бы — вот что в конце концов я понял. Моя задача заключалась в осуществлении связи с ним. Статуя, покинутая мной, заносила нож совести все выше над жалким мяском бренного тела. Окликнуть, спросить девиц мне не позволяла ложная гордость. Я знал, что подобное самосозерцание не может продолжаться бесконечно, и рано или поздно мне придется вступить с этими марсианками в контакт.

Песок. Боже мой, как же мне было хреново на этом дурацком Марсе под его дэцильными лунами, видимыми зачастую и днем.

Измельченная ветрами и временем мелкая осадочная горная порода сладко шлифовала тело; моя кожа приобретала чувствительность, неведомую ползающим по поверхности планеты землянам. Когда-то я всерьез задумывался над тем, чтоб снять лишний эпителий с тела, точнее, с подушечек пальцев рук и ног при помощи очень мелкой шкурки — таковая у меня наличествовала, это было немецкое изделие великолепного качества. Теперь же мне хотелось закутаться; местный суховей был вовсе не так уж и ласков, как может показаться любителю фантастики середины двадцатого века. Да и более позднему.