Шрифт:
Мать игуменья сдержала своё слово и на другой день посетила узницу. На голову Екатерине положили уже холодную примочку, сидела она тихо, перебирала свои венчальные наряды. По неизъяснимой прихоти Тайной канцелярии ей дозволили забрать в узилище весь свой гардероб.
— Вот это шитое золотом платье моему наречённому супругу императору Петру Второму нравилось наособицу! — доверительно прошептала княжна игуменье. И гордо добавила: — Как знать, может, я ещё и явлюсь в нём в церковь!
«Совсем, видать, умом тронулась, несчастная! Словно и не помнит даже страшную участь своих братцев! До венца ли ей? Как бы тебе сейчас не под венец, а следом за братцами на эшафот не взойти...» — подумала мать игуменья. У неё ведь на столе уже лежала неграмотная цидулька девки-надсмотрщицы о поносных для властей предержащих речах и криках бывшей государыни-невесты.
Но сердце у матери игуменьи было русское, жалостливое, и доносу жестокой приставницы мать игуменья ходу не дала, хотя и сама могла за сие умолчание жестоко поплатиться в Тайной канцелярии.
А слова же Екатерины Долгорукой о её новом венчании вышли-таки пророческими. После кончины Анны получила бывшая государыня-невеста полную волю. И в 1745 году с благословления новой императрицы Елизаветы, с которой когда-то водила при дворе весёлые кадрили, венчалась она с генерал-аншефом Александром Романовичем Брюсом. Однако после венчания Екатерина не поспешила в свадебное путешествие, а отправилась в Новгород посетить общую могилу казнённых Долгоруких. И поставила над той могилкой часовенку. Боле же не успела — простудилась на ледяном осеннем ветру на Скудельничьем поле и по возвращении в Петербург заболела. В горячке перед кончиной наказывала:
— Сжечь, сжечь все платья, чтобы после меня никто их не носил!
Родственники же Долгоруких уже в царствование матушки императрицы Екатерины II собрались миром и воздвигли церковь Николы Чудотворца в память о невинных страдальцах на Скудельничьем поле.
ГЛАВА 7
Академик Никола Иосиф Делиль был дитя своего века — века Просвещения. Знания — вот подлинная пружина мировой истории, и чем больше накоплено знаний, тем быстрее осуществляется прогресс человечества. Так рассуждали великие Вольтер и Монтескье — так, согласно с ними, мыслил и Никола. Именно поиски знаний оторвали Никола Делиля от мирных астрономических занятий в любезном его сердцу Париже и перенесли на берега Невы. И вот в начале 1740 года перед изумлённым президентом Российской Академии наук, остзейским бароном Корфом предстал, освободившись от множества шуб и тёплых одеял, коими он был укрыт в санях, прославленный французский астроном, предъявил многочисленные рекомендательные письма и просьбу Французской академии всячески способствовать научному предприятию Делиля.
— Дело в том, барон, что в апреле планета Меркурий будет проходить через Солнце и, следовательно, будет освещена и доступна наблюдению. А наилучшее место для наблюдений здесь! — Маленький французик воробышком подскочил к огромной карте Российской империи, висящей в кабинете барона, и ткнул пальчиком, точно клюнул, в устье реки Обь. — Вот почему я в Петербурге, мой барон! С верой в своё предприятие, с немалой надеждой на вашу помощь!
Корф поначалу несколько растерялся перед столь бурным натиском француза, но затем сообразил, что предприятие Делиля сулит немалую европейскую славу и ему, барону Корфу, как попечителю и ревнителю российского просвещения. А коли речь шла о доброй славе в Париже, ни барон Корф, ни его высокий покровитель Бирон не пожалели усилий и столь наглядно представили Анне тот лавровый венок, коим восхищенная Европа венчает её за научные наблюдения в далёкой Сибири, что по неотложному царскому указу, без обычной канцелярской медлительности и волокиты, снаряжена была скорая экспедиция французского академика на дальние сибирские берега.
Для порядка Делиля зачислили на кошт Российской Академии наук, и, хотя казна была пуста после турецкой войны, нужные суммы для наблюдения за Меркурием в лучах Солнца были изысканы, поскольку дело клонилось к научной славе таких российских просветителей, как Анна, Бирон и барон Корф.
И вот уже Никола Делиль снова закутан в шубы (самую тяжёлую подарил герцог Иоганн Бирон), бережно упакованы астрономические снаряды и приборы, и экспедиция мчится по зимнему пути в далёкую Сибирь. В Тобольск успели как раз перед вскрытием рек и дале в Берёзов добирались на дощанике, который бечевой тянула солдатская команда. Французского академика в сём путешествии особливо донимали гигантские сибирские комары и мелкая болотная гнусь, и, дабы отогнать её, на жаровнях жгли горшки с лошадиным помётом, так что дощаник весь был окутан сизым облаком. «На какие жертвы не пойдёшь ради науки!» Делиль нетерпеливо всматривался в высокое сибирское небо, сулившее ему встречу с планетой Меркурием и, кто знает, — возможно, и со звездой Арктура? Наблюдения за Арктуром в этих крайних широтах было маленькой тайной Никола Делиля. Их он собирался провести для собственного вдохновения, поскольку они не значились в планах Французской академии.
Впрочем, и по пути академик не терял времени даром. Посещал остяцкие юрты, изучал жизнь туземных жителей. В записях особо отметил, что жены остяков умело шьют верхнюю одежду из выдровых шкур, и заодно купил такую одежду для своей хорошей парижской знакомой маркизы Лапузен, и та впоследствии целый сезон поражала парижский свет сим экзотическим нарядом. В остяцкой юрте академика поразила чистота постелей из тростниковых рогож, мягкие подушки из птичьих перьев, светильники в ночниках. Дым выходил через специальное отверстие вверху юрты, так что в юрте было чище, чем в иной избе поселянина из Иль-де-Франс, окна в коей были заколочены, поскольку сеньоры брали налог за свет в окошке, а печные трубы отсутствовали, так как имелась специальная пошлина и на оные. Академик особо и одобрительно отметил, что дети у остяков красивы и круглолицы, полные и белые. В одной из юрт ему подарили Мамонтову кость и зубы мамонта, и реликвии те были им бережно спрятаны для отчёта о своей экспедиции.
Дале Берёзова экспедиция, однако, не отправилась, так как за сим городком до Северного Ледовитого океана не было ни одного русского поселения. И хотя до самого удобного места наблюдения за Меркурием оставались ещё сотни вёрст, академик, вконец измученный дорогой и комарами, махнул рукой — остаёмся здесь! За неимением иного казённого места экспедицию разместили в остроге, и отсюда, из берёзовского острога, установив свои приборы близ Меншиковой церкви, академик Никола Делиль в апреле 1740 года наблюдал прохождение Меркурия через солнечные лучи. То был лишь миг, но сколь сладок был сей миг для учёного мужа! Под ногами учёных людей всё время вертелся паренёк, и Никола Делиль, любивший детей, позвал к себе любопытного мальчугана и спросил через толмача:
— Хочешь ли посмотреть на звезду Арктура?
Каково же было его удивление, когда мальчик бойко ответил по-французски:
— Да, монсеньор, хочу!
Так выяснилось, что в острожной темнице за крепким караулом сидит его мать, несчастная княгиня Наталья Долгорукая [89] , урождённая Шереметева. Его же, Мишку, под стражей не держат, потому как мал. «Бедный мальчик! — Экспансивный француз схватил Мишутку и усадил на колени. — Бедное дитя, попавшее в водоворот политических бурь!»
89
Наталья Борисовна Долгорукая в 1758 г. постриглась в Киеве во Фроловском женском монастыре. Там в 1767 г. она написала «Своеручные записки» — замечательный памятник эпохе и русской женщине, — в которых рассказала о страданиях и лишениях, выпавших на её долю, о своей высокой и верной любви. Н. Б. Долгорукой посвятили свои произведения русские поэты К. Ф. Рылеев («Наталья Долгорукова», 1823) и И. И. Козлов («Княгиня Наталья Борисовна Долгорукова», 1824—1827).